Антипаноптикум, живая история системы одиночного заключения и себя

Лили Хибберд

Антипаноптикум, живая историясистемы одиночного заключения и себя

«Эта обратная трансформация одиночества в обществе возвращает к жизни изменчивый узел между заключенным и властью, который обсуждался выше, и в котором заключенный находит тип контр-суверенитета в своей униженности»

Горан Бликс, «Дом-тюрьма революционной памяти: политика забвения у Мишле, Гюго и Дюма» / Goran Blix, ‘The Prison.House of Revolutionary Memory: The Politics of Oblivion in Michelet, Hugo, and Dumas’, 62 / French Forum/ Fall 2007/Vol. 32, No. 3, 19.

///

Два часа ночи. Одинокие чириканья соловьев. Единственные, кто проснулся – это птицы и я. Я кладу пальцы ног на гладкую деревянную поверхность у основания кровати. Я из нее выросла. Как мне уснуть? Поворачиваюсь к фонарю на стене. Восемь белых рам формируют ком­фортную огороженную полость. Я смотрю на Принцесс парк сквозь эти линзы. А он смотрит на меня. Уличный фонарь пробивается через деревья, вязы, нагруженные летней листвой.

Я представляю, что это старый лес. Мама не знает, что я пошла гулять ночью. Меня не волнует опасность. Я безрассудна? Не думаю, что это страшно. И я никогда не ухожу далеко. Как бы я не хотела, я никогда не пересекаю Плац и никогда не ухожу в другой парк. Я помню, что блужданий в темноте все равно недостаточно.

Психиатрическая больница в Королевском Парке – вот где я действительно хотела бы быть. Я мечтаю завернуться в плотные белые простыни больничной кровати в тихой комнате. Я хочу, чтобы они меня впустили.

Что за ребенок стучался бы посреди ночи в двери пси­хиатрической больницы? Какая девочка жаждет уснуть в изолированной комнате? Как юный рассудок может иметь столь странное желание? Это просто память? Или приют Королевского Парка вселил в меня жажду безумия? Цель этого эссе – это попытка понять процесс мысли как таковой. В процессе написания этого текста я вспоминала себя. Что же я видела, возвращаясь в прошлое?

Как я представляла себя пленником? Именно из-за этого извращенного на первый взгляд тринадцатилетнего ума я хочу изучить систему оди­ночного заключения, которая для девочки, которой я была в 1986, была собственным опытом. Это похоже на неофи­циальную историю, и это правда, ее можно понять только через внутренний космос чьего-то психологического заклю­чения, через государство, которое существует без стен.

«Объективная» ситуация, с другой стороны, одновременно поддается проверке, но и совсем не проста для анализа, потому что аспекты опыта полной изоляции в системе оди­ночного заключения или системе изоляции показывает нечто, что пока что было скрыто в институциональных процессах.

Эта «Система», к которой я здесь отсылаю, появилась в коло­ниальной Австралии девятнадцатого века как одновременно карательный и благотворительный проект.

В работе «Узилища: Несколько эссе о социальном поло­жении психически больных и других лишённых свободы» Ирвинг Гофман определяет «полную организацию» как любое организованное пространство, которое поглощает и изоли­рует всю жизнь человека, это такие места, как психиатри­чекие больницы, тюрьмы, военные организации, сиротские приюты и даже школы1.

Несмотря на то, что текст Гофмана имеет свои недостатки, его концепт институции важен для понимании тотализирующей природы системы одиноч­ного заключения в Австралии, которая, как я утверждаю, практиковалась, практикуется и воплощена в простран­ствах раздельного заключения, которое основывается на оригинальных размерах системы изоляции 6 на 8 футов.

Более того, сегодня камеры изоляции тех же размеров все еще используются (и размещаются в каждой новой инсти­туции) в Австралийских тюрьмах, психиатрических блоках и изоляторах для детей и мигрантов. Даже если эти факты противоречат публичному образу институционального заключения, система одиночного заключения по меньшей мере живет в памяти пациентов, заключенных и детей из детских домов, которые жили в тени камеры изоляции или прошли через нее. Люди продолжают жить за стенами.

Они несут на себе бремя идеологии и психологических послед­ствий эпохи. В Австралии коллективному наследию этой системы как минимум 150 лет, и она все еще остается встро­енной в легальную правительственную политику, в то время как семьи институционализированных, особенно их дети, живут с межпоколенческой ношей боли своих родителей (нежеланное наследие, которое я узнаю в своей семье)2.

А сейчас несколько предостережений: демонизация публичных институций и правительства или частных врачей тщетно. Как любое общество организует систему поддержки – это главный человеческий вопрос. Люди требуют заботы: инвалид, правонарушитель и изолиро­ванный должны иметь структуру, которая поможет им справиться с рядом социальных и медицинских увечий, чтобы они могли как выжить, так и восстановиться.

В этом контексте работа частных врачей, работников тюрьмы, докторов, социальных работников, психологов и волонтеров неоценима. Однако, здесь есть противо­речивые обстоятельства: люди, работающие с лучшими намерениями внутри ужасного окружения (плохие орга­низации, нефункционирующие службы, старые здания и избыточные идеологии) или порочные коллеги (наруши­тели или штат со скверными и лицемерными позициями).

Другой аргумент: деинституциализация австралийских психиатрических центров в 1990-х была катастрофической для тех, кто зависим от государственных служб, для поки­нутых людей, она отрезала доступ к базовой постоянной заботе и лечению, оставив только чрезвычайные службы для многих вышеупомянутых пациентов или клиентов.

В последние годы социальное отношение к преступлению и медицине, имеющей отношение к психическому здоровью, благосостоянию и исправительным службам в Австралии трансформировалось из внешней и внутренней кара­тельной модели в восстановительный подход, в котором люди, практикующие терапию, уход за больными и обу­чение стали заниматься восстановлением «поврежденных» людей. Очевидно, что произошли большие изменения, например, во многих австралийских тюрьмах и детских изоляторах3.

Наконец, невозможно и неприемлемо свали­вать все эти институции в одну категорию, смотря на их внутреннюю деятельность, даже если фигура институции

остается по большей части авторитарной в австралийском публичном восприятии. Но почему все так? Из-за идеи, что « справедливость» должна только карать?

Когда это оставит нас? Все внутренних модификации, внешне карательные институции – тюрьмы, изоляторы для детей и мигрантов, даже « закрытые» психиатрические блоки – если все это имеет право на существование, то их внутренняя забота отделяется и скрывается от общества. Отражает ли эта извращенная перспектива прогрессивное общество?

Или она утверждает (колониальное) представ­ление о пленнике как об общественном враге и мощном анти­социальном образе? Основываясь на моей памяти о желании в комнате психиатрической больницы Королевского Парка, я думаю о том, что мой собственный пленник был создан по архетипу институции4. Имеет ли интернирование этой девочки отношение к ее свободе? Если бы она была «отпу­щена», то в мир, который не имеет смысла, потому что для людей, отпущенных Системой, «внешний мир» – это изгнание из общества, которое существует для них5.

Образ тюрьмы аделаиды « клетка+я»6

Цель этого текста – изменение мышления или detournement (в анархистской традиции ситуационистов). Это, если быть более точным, попытка инверсии истории способа видеть, даже если это только упражнение в иден­тификации радикального изменения моей мысли о себе самой.

Все, что я могу сказать об истоках этого текста, это то, что идея его написать пришла в момент встречи. Это случилось 15 апреля 2011 после полудня, когда я решила сделать себе экскурсию по старой тюрьме Аделаиде, за пределами западного конца северной террасы.

Тюрьма Аделаиде – это капсула времени, застывшая в момент своих последних часов. Согласно указателю, последний заключенный покинул тюрьму 4 февраля 1988 года, и «ничего» с тех пор не изменилось.

Провисающие полосатые матрасы. Сложенные корич­невые одеяла. Изношенная зубная щетка. Календарь (1988) с величественным кораблем. Столовая ложка. Роман Джона Стоунхауза «Дыхание тайны», обнаруженный в правом углу. Пожелтевший открытый номер «Рекламодателя» на кровати, датированный 14 апреля 1988.

Пластиковая бутылка из под сока, наполовину наполненная водой, без этикетки. Открытая пачка сигарет, одна сигарета оставлена. Железная пепельница, пустая. Розовая расческа.

Образ/ы тюрьмы в последовательности:«клетка 1, 2 и 3»

Все было так в действительности? В моем воображении появляется ритуал сохранения мертвого ребенка в спальне, за исключением только набитого соломой манекена, лежа­щего в кровати и читающего журнал «Люди», украшенный заголовком «МЫ ШОКИРУЕМ ЛЮДЕЙ!».

Я думаю о другой форме производства тюрьмы, в которой место манифести­рует себя в качестве руин; о той форме, которая активно разрушается благодаря запущенности во вторичной забро­шенности. Оба эти понятия оформляют мою встречу с мате­риальной и антропологической историей тюрьмы.

Я иду мимо лучеобразных хребтов тюремных камер сквозь двойной периметр, где 45 казненных заключенных были интернированы «между стен». Я смотрю на наружные сто­рожевые вышки. Я останавливаюсь перед пестрым белым прямоугольником на каменной стене. Снимок заключенного, Каждая секция снабжена маленьким черным номером до двенадцати, как часы. В каждой есть встроенный стул.

Я в пространстве заключенных. Эта женщина или мужчина наблюдает. У их взгляда широкий обзор. Панорамный. Пан­оптический. Мне в голову приходит фраза: «пленник видит все». Что это значит? Иногда слова – это как голоса других людей, и это предложение исходит из незнакомца во мне, мне потребуется много месяцев, чтобы это осмыслить.

Центр для посетителей в тюрьме Аделаиде – это линзы. Когда я смотрю сквозь ее очки в рамах, я вижу инвертиро­ванный взгляд из места заключенного. Сквозь выпуклое окно видение пан-оптично, это место, в котором тюрьма становится всевидящей, также это создает параллаксное видение7.

Это место предлагает перспективу на общество с точки зрения основной проблемы общества, со стороны центробежного распространения насилия, социального ничтожества и уничтожения. Для меня центр для посе­тителей – это целесообразная машина, потому что это – перевернутая метафора пространственного подавления, в которой человек как свой становится всезнающим наблю­дателем, а как чужой Системе – уникальным.

Образы центра для посетителей в последовательности: все номера от 2 до 11, но по порядку, если это возможно

Может быть, где-то существует более точный архитек­турный пример параллаксной машины, но я хочу временно использовать центр для посетителей как средство, чтобы посмотреть на историю австралийской пенологии и ее итог, благосостояние, сквозь ее собственные линзы так, чтобы эксперимент системы одиночного заключения мог стать видимым.

Мой аллегорический подход берет на вооружение негативную диалектику исторической памяти, которую я беру из мысли и работы Вальтера Беньямина, особенно из его «Тезисов о философии истории»8. Таким образом, я хочу вступить в единоборство, сопротивляться и нанести встречный удар тому, что я вижу как ложную историю карательного заключения.

Давайте не будет забывать жерт­венную фигуру пленника, которая исчезает потому, что ока­зывается в одиночном заключении, фигуру, которая заме­няет видимое насилие насилием, которого никто не видит, удивительно противоречащий оксюморон «карательное правосудие». Операция с линзами, которую я предлагаю, является, следовательно, политикой восприятия, в которой «анти-паноптичнось» активирует и усиливает взгляд плен­ника, чтобы проявить фактическое покоробленное про­странство внутреннего опыта.

Чтобы это понятие имело смысл, необходима демистификация известного панопти­ческого строения тюрьмы, которую я проделаю. Но прежде я хочу повторить, что могу учесть только реальный опыт желания находиться в комнате психиатрической больницы Королевского Парка из памяти моего детства. Другой изме­римый опыт, который я вспоминаю – это Мел, молодая женщина, о которой я заботилась, когда была волонтером и работала с юными бездомными в ранние 1990-е.

Приемная в Ларундель – это одностороннее зеркальное окно. Я говорю, что я здесь, чтобы посетить Мел. Нет про­блем. Я должна спросить несколько раз, чтобы ее найти. Медсестра в светло-зеленых хлопковых кальсонах и рубашке отводит меня на задний двор. мужчина спит на этаже в коридоре. Медсестра стоит над ним и не беспокоится вовсе. Наверное, пациент накачан лекарствами. Мы выходим из здания.

Двор огражден высоким металлическим забором, искривленным периметром. Молодой человек обходит его по краю. Круг за кругом. Круг за кругом. Мел за деревянным столом для пикника, курит. Я сажусь к ней. Она в хорошем настроении. «Мне круто. Здесь прекрасно». Человек, ходящий кругами, подходит и подсаживается к Мел. Она удивительно дружелюбна. «Сигарету?». «Да». «Это боже­ственно». Она кивает головой, затем пожимает плечами. «Прекрасно быть нормальной. Я приспосабливаюсь здесь». Я понимаю, что она имеет в виду.

Сегодня термин «паноптикум» широко использу­ется для обозначения любой тюрьмы или институции, построенной по паноптическому плану, который позво­ляет видеть все места внутри с центральной точки наблю­дения9. Паноптикум – это имя, которое Иеремия Бентам дал конструкции тюрьмы, над которой он работал более тридцати лет, но ничего близкого Паноптикуму, который хотел построить Бентам, никогда не было построено, по большей части потому, что здания с радиальным планом были приняты за этот план.

Тюрьмы были важной заботой для британской обще­ственности с тех пор, как социальный реформист Джон Ховард опубликовал свою знаменитую книгу «Состояние тюрем Англии и Уэльса» в 1777. С 1776 Бентам лобби­ровал бесконечные предложения тюремной реформы и прилагаемые пенологии в британском правительстве до по меньшей мере 1813. Он даже приобрел землю на том месте, где сейчас расположена галерея Тейт, где его архи­тектурный конкурент Джошуа Джебб в конечном счете построил Милбанк, модель тюрьмы на основе теории раз­дельного заключения10.

Главным вдохновением Бентама было построить тюрьму, которая бы действительно была исправительной. В поддержку Паноптикума он говорил, что люди ведут себя лучше, если думают, что они всегда под наблюдением, и его идеи были чрезвычайно гуманны – фраза «Милосердие, Справедливость, Бдительность» была его девизом.

К примеру, памфлет факультета права уни­верситетского колледжа Лондона, озаглавленный «Проект Бентама», утверждает, что «идеальное состояние по Бентаму было бы перевернутым Паноптикумом, Бентам хотел скорее открытого и подотчетного правительства, в котором люди видели бы и комментировали действия официальных лиц, чем правительства, в котором офици­альные лица могут наблюдать за людьми».

Я удивляюсь, что величайшей неудачей Бентама было, таким образом, неправильное представление о его фундаментальной демо­кратический идеологии и Паноптикуме как месте света, самонадзора, самоуправления и самоопределения11.

Oбраз « тревога» тюрьмы Aделаиде

Хотя конструкция Бентама могла повлиять на Джеба и рождение понятия «пенитенциарный», конструкция системы одиночного заключения доминировала над карательной системой в Британии, Америке и колониях с середины девятнадцатого до двадцатого века. Также веро­ятно, что они имела преимущество над распространением строгого режима в последние десятилетия.

Тем не менее, крайне важно понять различие между Паноптикумом и моделью тюрьмы потому, что постоянное их соединение и смещение – это не просто историческая ошибка, но мощный миф, я считаю, что это решающее доказатель­ство политического обмана. Но что утаивает это долгое историческое недоразумение? Это тайная история труда?

Я так не думаю. Пока одним оправданием для содержания и реформирования тюрем было восстановление затрат, другая идеология оправдывала помещение пленника в изолированную камеру. Основным мотивом одиночного заключения было предотвращение любой возможности морального и социального заражения, но высшей целью было религиозное раздумье и раскаяние (penitence), отсюда термин «пенитенциарный», что эхом повторяется в названии мельбурнской тюрьмы «Пентридж».

Камеры сужаются в точку. Они крохотные. Маленькая бледная рука хватает железный прут решетки. Мел вторая с конца. Арестована. Всего шестнадцать. Или пятнадцать? Воровство. «Угроза обществу». Ее будут судить утром.

«Как ты, Мел?»

«Ох, хорошо. Все хорошо здесь, не находишь?»

Здесь нет окна. Холодно. Некомфортно. Но она выглядит хорошо. Слышны голоса охранников. Кашель мужчины в камере. Выхожу. Вижу тягостное лицо в следующем отсеке. Потом еще одного большого мужчину, один склонился над другим, оба в ярости и в боевых стойках. Слишком много времени внутри. Слишком долго в заключении. Это ее первый раз в караульном помещении. Никакой завесы тишины, все те же голубые каменные стены.

Мировой суд примыкает к тюрьме. Я жду в галерее, чтобы узнать, когда будет слушание. Вижу социального работника Мел. Солнце отбрасывает черный и белый узор. «Она получит немного времени в Туране (детский центр заключения, также известен под именем “Детский или юношеский центр право­судия”). Возможно, несколько рабочих часов».

«А как на счет ее рук?».

«Она делала это некоторое время».

Я говорила, что до этого дойдет. Ее бабушка оскорбляла маму. Мы возвещали об этом. Сядь в галерее. Следующее дело Мел. Судья ухмыляется. Если паноптизм – это парадоксальная операция иска­жения и утаивания пенитенциарного одиночного заклю­чения, то как это понятия стало таким распространенным?

Одно объяснение – это манера, в которой философ Мишель Фуко повторил упомянутые выше пункты Паноптикума Бентама в «Надзирать и наказывать», принимая их, чтобы сформировать теорию западных капиталистических отно­шений власти всех государственных институций, включая тюрьмы, школы, больницы, которые становятся видом машины надзора современного государства, что может наблюдать за своими гражданами из скрытой выгодной точки, чтобы осуществлять над ними невидимую власть, по большей части в силу очевидной гегемонии само-над­зора12.

Кроме того, Фуко писал, что «В 1830-х Паноптикон становится архитектурной программой большинства про­ектов тюрем», заявление о работе Бентама, которое не имеет фактической основы, исключая то, что его утверждение имело пророческий, возможно даже упреждающий статус. Начиная с двадцать первого века, паноптизм, как его опи­сывал Фуко, несомненно выходит на сцену.

Сегодня можно узнать идеологическую форму архитектуры надзора в кон­струкции и технологии тюрем строгого режима двадцатого века13. Если вы посмотрите на сторожевые вышки вокруг тюрьмы Аделаиде, то вы увидите попытку осуществить паноптизм в установке камер наблюдения по периметру.

Образ тюрьмы «наблюдательная вышка»

Хотя понятие Паноптикума разлагает полную изоляцию модели тюрьмы с одиночным заключением, превращая ее пространство открытости, проникающего и панорамного видения, восстановить троп – это эффективный способ охватить неправильно истолкованную историческую иде­ологию и изобразить ее внутри пространства пленника, который видит всю картину изнутри, как видела я из центра для посетителей.

Это может служить аллегорией колониальной фикции как таковой, радикального забвения Австралией ее карательной истории и системы одиночного заключения. Что это за принудительное ограничение этой истории, когда снаружи иммиграционные практики оче­видны?

Это публичная тайна, которую мы можем видеть, но должны отрицать? С помощью параллаксного видения пленника мы можем видеть реальное общество и миф Паноптикума, который является прекрасным опорным пунктом для поворота этой парадоксальной истории.

Паноптический аргумент Фуко тоже имел парал­лельную политическую жизнь, которая ценна для любого понятия сопротивления идеологии и власти над умами и телами, которые паноптизм представляет.

Группа информации по тюрьмам (Group d’Information sur les Prisons, GIP) была политическим коллективом во Франции, формировавшимся на протяжении 1970х (среди прочих включающая Симону де Бовуар и Жана Поля Сартра). Их основным принципом был контр-надзор или counterveillance, через который могут быть наблю­даемы начальники тюрем, а не заключенные. Тактика группы выворачивала тюрьму наизнанку, чтобы про­явить операции и жестокость тюремного заключения.

Это было протестом и формой оптической и социальной политики, заставляющая стать прозрачным невидимое внутреннее тюрьмы, которая для меня является чем-то вроде искупления непонятой доли утверждения Фуко о Паноптикуме в «Надзирать и наказывать», потому, что понятие counterveillancе – это что-то вроде «паноптиче­ских линз», которые я видела тюрьме Аделаиде.

В этом смысле «оптический активизм» GIP может пред­ложить австралийцам ре-политизацию структур коло­ниальной власти через активизированную субъективности пленника. Наконец, он может идентифицировать невидимый договор о санкционированном государством насилии, что критично по отношению к рассеиванию заклинания иллюзии над коллективом и его потенциалом для легитимации социального действия.

В Австралии нужно бороться с колониальным экспериментом или нашими институциональными принципами и наследием. Неестественный силуэт тюремного транспорта, возвраща­ющегося со своим грузом и освобождающего мужчин и женщин после периода карательного рабства – это непра­вильное представление о пенологии британского прави­тельства сегодня.

Каторжники пришли и многие из них могли работать и двигаться по направлению к свободе (включая прапрадеда моего отца, Джоржа Хибберда), однако британские каторжники принесли с собой в колонию специфическую форму пенологии.

Первые несколько десятилетий в австралийской колонии не было институций для заключения и соци­ального обеспечения. Первые постоянные здания были построены для пристанища и распределения женщин14. Когда общество стало видеть каторжников и женщин не замужем (особенно ирландского происхождения) как преступников и моральную угрозу, «защита» государства обернулась карательными умонастроениями.

Когда коло­ниальному правительству понадобилось спроектировать тюрьму, оно взяло британскую модель. Человеческий груз имперских каторжников прибыл на работы в Австралию прямо из Милбанка и Пентовилля в Лондоне. POMы15 и люди из Пентовилля буквально перенесли свои приговоры: если у них уже было шесть месяцев одиночного заклю­чения в Лондоне, они должны были должны носить кол­паки тишины еще шесть.

Образ тюрьмы Aделаиде «карта»

Несмотря на то, что у Паноптикума искаженная история, конструкция «модели тюрьмы» легко идентифицируема в Австралии. Ее радиальные оси легко заметить. Они полно­стью воплощают идеологию системы одиночного заклю­чения, в которой заключенный изолирован в камере вдоль коридора, пространстве, закрытом для всех.

Планировка тюрем Аделаиде, Парамата, Баларата, Кастелмайне, Бендиго, Пентридж, Брисбейн, Рокхэмптон, Таунсвилл, Бэтхурст и тюрьмы Длинного Залива, я упоминаю лишь некоторые, все соответствуют этому плану (тюрьмы с системой одиноч­ного заключения не обязательно радиальные, в частности, одиночные блоки тюрем во Фримантл и Порт-Артур).

Даже если старые кирпичи и строительный раствор модели тюрьмы девятнадцатого века были всенародно упразднены, тем не менее, как я уже упоминала, существует продолжи­тельное применение системы одиночного заключения, работающее сегодня в изолированных пространствах максимально секретных тюрем, центров заключения, детских центров заключения и охраняемых психиатри­ческих палатах16.

Если повторить сказанное ранее, то в этих камерах используются точно такие же размеры, как в образцах в тюрьмах Пентовилль и Милбанк, каждая камера имеет размер шесть на восемь шутов, пространство, где субъект изолирован от мира 23 или 24 часа в сутки, имея только один час упражнений в день17.

Почти пять лет я была захвачена историей, иконогра­фией и противоречиями тюрем-убежищ и их разных форм изоляции и карательного заключения. Меня иногда про­сили объяснить эту увлеченность, но я стала понимать ответ на этот вопрос, только когда начала копаться в своей собственной жизни и распознавать основу моего желания заключения в детской фантазии.

До этого времени я созна­тельно исследовала прошлое (как художник и исследова­тель) параллаксным способом, пытаясь показать иконо­борческую историю, следуя, например, по следам Фуко, но только недавно я стала применять этот «оптический активизм» к себе.

В этой точке я внезапно восстановила память того, что случилось с моей матерью и увидела, как я воплотила ее хроническую депрессию, которую она унас­ледовала от своей матери, потому что та была сиротой, никогда не имевшей матери. В результате я медленно пони­мала, как образ тюрьмы-убежища предлагал мне иденти­фицироваться с тем, чем становятся покинутые люди, и я поняла сама, как это – быть покинутой.

Я счастлива встретить себя через линзы этого письма. Это все еще остается трудной перспективой для нас, незна­комцев для самих себя, пленников взгляда, который мы разделяем с нашим обществом. В любом случае, прошлое не может накапливать бесконечно: это предел для осво­бождения.

Я просыпаюсь сегодня в моей старой спальне, ища угловые фонари, я смотрю через два возврата в про­шлое на момент, когда я гуляла по центру для посетителей в тюрьме Аделаиде и осознаю, что мое детское внутреннее также было паноптическим убежищем.

Перевод с английского Максима Алюкова

 

 

  • 1 Erving Goffman, Asylums: Essays on the Social Situation of Mental Patients and Other Inmates, Doubleday Anchor: New York, 1961. Спасибо доктору Невиль Грин за то, что рекомендовала эту книгу

 

 

 

 

  • 2 Ограниченное исследование межпоколенческой природы этих историй затрудняет идентификацию их влияния на австралийское обще­ство, но можно допустить, что этот опыт врезался в нашу коллективную душу настолько глубоко, насколько это возможно. Существует мощная и уже сюжетная очевидность, что дети и внуки захваченных и забытых австралийцев страдают от серьезных социальных барьеров, психических проблем, при этом не будучи институализированными. См. исследования:

 

1. ‘TheIntergenerational effects of forced separation on the social and emotional wellbeing of Aboriginal children and young people’; 2.‘Second Report – Inquiry into Children in Institutional Care of which more than 500,000 Australian are believed to be counted in the 20th century[www.forgottenaustralians.com]; 3. ‘Understanding experiences and Needs of Families of Prisoners’, Griffith Uni, Dennison, Foley and Stewart; 4. Section (3.2) ‘Prisoners’ children’, in Occasional Paper no.10, 2003, former Department of Families, Community services

 

 

 

  • 3 Я недавно разговаривала с художницей и работницей тюрьмы из Сиднея Элизабет Дэй, которая описывала это изменение в среде женских тюрем

 

 

 

 

  • 4 См. Georges Didi.Huberman, Invention of Hysteria: Charcot and the Photographic Iconography of the Salpetriere, trans. by A. Hartz, London: The MIT Press, 2004

 

 

 

 

  • 5 Крейг Хани в своей статье под названием “Социальная психология изоляции: Почему одиночное заключение психологически опасно” утверждает, что “потеря реальных форм социального контакта и исчез­новение периодической возможности укоренить мысли и чувства в узнаваемом человеческом контексте - это не только мучительно, но и личностно дестабилизирующе. Именно поэтому подолгу изолируемые заключенные рискуют буквально потерять понимание того, кто они есть, как и почему они связаны с более масштабным социальным контекстом”. Craig Haney, ‘The social psychology of isolation: Why solitary confinement is psychologically harmful,’ Prison Service Journal, 181(1), pp. 12–20, 2009

 

 

 

 

  • 6 В оригинале эти два слова омонимичны – “cell+self ” – прим. пер.

 

 

 

 

  • 7 Определение параллакса из Оксфордского английского словаря: видимый сдвиг, или перемена видимой позиции объекта, вызванная фактическим изменением (или переменой) позиции наблюдателя. Oxford English Dictionary, (Second Edition ed.). Oxford: Oxford University Press, 1989

 

 

 

 

  • 8 Walter Benjamin, ‘Theses on the Philosophy of History’, in Illuminations, ed. Hannah Arendt, trans. Harry Zohn. Fontana: London, 1973. For further elucidation see, Susan Buck-Morss, The Dialectics of Seeing, MIT: Cambridge, Mass., 1989

 

 

 

 

  • 9 См. Philip Steadman, University College London, ‘The Contradictions of Jeremy Bentham’s Panopticon Penitentiary’

 

 

 

 

  • 10 Бентаму компенсировали 23 000 фунтов за его инвестиции и расходы. См. Janet Semple, Bentham’s Prison: A Study of the Panopticon Penitentiary. Oxford: Clarendon Press, 1993

 

 

 

 

  • 11 Бентам также отделял свой взгляд от доминирующей в его время пенологии, несмотря на то, что изначально он планировал Паноптикум для одиночного труда и заключения, позже он решил, что этот подход навязывает чрезмерную жестокость и боль человеческой жизни заклю­ченного, и исключил его из предлагаемой организации

 

 

 

 

  • 12 Michel Foucault, Discipline and Punish: The Birth of the Prison, trans. A. Sheridan, London: Penguin, 1991

 

 

 

 

  • 13 Каждый, кто заинтересован в том, чтобы увидеть такую тюрьму изнутри, найдет сериал Oz на канале HBO очень проницательным

 

 

 

 

  • 14 Обнажение переплетения заботы и заключения в социальном обеспечении и пенологии находится в основе австралийского госу­дарства. Это наследие также определяет противоречивую роль использования правосудием Австралии одиночного заключения как карательной меры в каждом аспекте человеческих, социальных и исправительных служб сегодня

 

 

 

 

  • 15 Pom, pommy или pomme – так в Австралии, Новой Зеландии и южной Африке называют людей с британским происхождением. Происхождение слова не установлено, существуют разные версии – например, составители Английского Оксфордского словаря считают, что слово произошло от англ. pomegranate, гранат. – прим. пер.

 

 

 

 

  • 16 Брюс Арриго аргументирует этот момент в работе The ethics of total confinement: a critique of madness, citizenship and social justice, New York: Oxford University Press, 2011, p. 60, где он утверждает, что «в ответ на раз­растающуюся тюремную популяцию – многие из которой психически больны и неспособны подчинять свое поведение институциональным правилам и предписаниям – исправительные управляющие усиливают роль заключения в карцере в системе одиночного заключения. Хотя изо­ляция в некоторых тюрьмах немного варьируется в зависимости от юрис­дикции, приспособления обычно сконструированы так, чтобы содержать заключенных двадцать три часа в сутки в укрепленных камерах размером шесть на восемь футов с железными дверями. Наиболее изолированным заключенным позволен один час упражнений»

 

 

 

 

  • 17 Это задокументировано в работе James Semple Kerr, Out of Sight Out of Mind: Australia’s Places of Confinement, 1788-1988, S.H. Ervin Gallery: Sydney, 1988 (commissioned for the Bicentenary); и James Semple Kerr, Design for convicts: an account of design for convict establishments in the Australian colonies during the transportation era, in association with The National Trust of Australia (NSW) and the Australian Society for Historical Archaeology, Sydney, 1984

 

 

1 —

3245

Автор