По ту сторону реального. Заметка о жутком и возвышенном

Максим Проценко

По ту сторону реального. Заметка о жутком и возвышенном

РЕАЛЬНОЕ НАВЯЗЧИВО СЕБЯ НЕ ВЫПИСЫВАЕТ

Не было ни одного облака на густом синем небе. Иногда становилось не по себе от степени безграничной свободы, которая могла вдруг застигнуть врасплох, когда невольно засмо­тришься в эту непостижимую глубину. Сейчас легко говорить. Но когда смотришь на такое небо, то именно телом, или просто всем своим существом начинаешь понимать, что нет никакой глубины. И поверхности тоже нет. Все это при­думано нами, чтобы наша встреча с тем что по-настоящему реально не состоялась. Мы всё изучаем, классифицируем, ведем подбор и пере­распределение фактов. И всё это для того, чтобы не увидеть то, что реально.

Но вот парадокс – с тем, что реально, мы и так никогда не встретимся, потому что у этого нечто нет имени. А у нас ведь всегда всё как-то да называется. Мы говорящие.

Как будто бы память о реальном стёрта в нас словами-историями, которые близкие всегда рассказывают нам о нас и о времени, когда мы ещё не могли говорить. Эти истории вновь и вновь переписывают в нас опыт бытия в символической вселенной. Реальное никогда не касалось нас на прямую, поскольку даже в младенчестве вокруг нас говорили и говорили преимущественно о нас.

Самый первый опыт состоит далеко не в том, что когда-то мы были способны созерцать реальное, а потом забыли об этом, и забыли, якобы, потому что того, кто наблюдал реальное ещё не было – субъекта ещё не было, а значит некому об этом помнить. Это, конечно, красивое и очень разумное предположение. Однако от него веет какой-то поспешностью и конформизмом, призванным даже психоаналитическую мысль обустраивать в удобных и привычных координатах той логики, которая затирает остроту смыслов.

Психоаналитическое устройство мысли радикально до невозможного. Осторожничая, с этим сталкивается сам Фрейд, когда в письме излагает свои идеи, а Лакан уже напрямую в своей герметичной речи демонстрирует нам эту особенность. Мы постараемся следовать этой тра­диции, говоря о том, какое место занимает в опыте субъ­екта реальное.

Если говорить о реальном как о первоопыте, который никак не регистрируется, и никак не выписывает себя в символических координатах, то необходимо прояснить, что имеется в виду в качестве навязчивого невыписы­вания реального. Это не просто план реального, который характеризуется тем, что в какой-то момент на контрасте с воображаемым и символическим он, этот план реаль­ного, (не)обнаруживает себя по ту их сторону, в процессе образования субъектности. Навязчивое невыписывание реального – это базовое условие бытия, в которое мы изна­чально погружены.

Борромеев узел, к структуре которого обращается Лакан, наглядно показывает нам его идею о том, что реальное в конструкции субъекта мыслимо только в отно­шениях с другими элементами этой конструкции – вообра­жаемым и символическим. Каковы эти отношения? Можем ли мы, исходя из этого представить, что в какой-то момент реальное по мере развития воображаемого и символиче­ского просто отделяется и обособляется в психическом как то, что «не есть», а затем, вдруг, оказывается конструк­тивным элементом психики в отношениях с другими эле­ментами? Каждое слово в этом предложении звучит по меньшей мере абсурдно.

Если реальное находится в отношениях с воображаемым и символическим, то оно находилось в этих отношениях всегда. Сами координаты психической реальности, какими бы они ни были, обязаны своим устройством отношением к реальному. Каково же это устройство?

Навязчивое не выписывание реального – это и есть опыт невстречи с реальным которому субъект всегда сле­дует, и опыт этот организован символической купелью, в которую оказывается изначально рожден младенец. Таким образом, первоопыт, который оказывается невоз­можно вспомнить, это даже не само реальное в чистом виде – это скорее код нашей матрицы или фантазм, орга­низованный уже определенным образом направленными траекториями влечений.

Суть сингулярности каждого отдельного субъекта берет начало в этих траекториях – траекториях невстречи с реальным. Из этого мы можем сделать вывод, что само реальное, даже как форма невы­писываемого опыта, никак не участвует в устройстве субъ­екта. А вот форма прописывания чего-то другого, исклю­чающая даже возможность приближения к выписыванию реального – это форма в которую заключен праопыт или первоопыт нашего бытия.

Так первоединицей опыта в психоаналитическом смысле можно считать не пребывание человеческого биологиче­ского индивида в реальном, которого никогда не про­исходит, а исключительно опыт не выписывания реаль­ного, который, в неисчисляемой изначальности, уже с новорожденным.

Итак первоопыт – это именно момент невстречи с реальным. Это уже готовые, уже распростертые пока неговорящему младенцу объятья символической купели. Малыш ещё не говорит, но реальное ему уже недоступно, и нет той границы, которая могла бы быть хотя бы при­мерно установлена там, где было бы, хотя бы опосре­дованно видно, что реальное было в наличии, но затем отступает.

Оно сразу сдает все позиции, окончательно и бесповоротно, даже если речь идет просто о человеческом детеныше1. Реального никогда не было в нашем опыте. Мы всегда изначально по ту сторону реального, даже в младен­честве и в утробе, не будучи ещё субъектами.

ЖУТКОЕ

С чем же мы сталкиваемся, когда смотрим на небо, пере­живая смесь аффектов возвышенного и жуткого? Конечно не с самим реальным. Это похоже на первоопыт, который заключается в чистоте первоаффекта невстречи с реальным.

Понимая, что сам по себе аффект явление индиффе­рентное, и обнаружен он может быть лишь в связке с пред­ставлением, мы склонны думать, что в жутком или воз­вышенном не может быть никакой встречи с реальным, поскольку реальное непредставимо. Это скорее встреча с первоопытом не выписывания реального. Настолько древнее и схематичное по контрасту с привычными аффек­тами явление, что в случае переживания жуткого мы попа­даем в ситуацию удвоенной аффектации.

Мы переживаем свой аффект, по поводу первоаффекта, который связан с особого рода представлениями – представлениями, которые в нашем глубоком детстве могли организовать невстречу с реальным, когда мы ещё не были субъектами. Это родное-забытое, которое никогда не вспомнить, поскольку находится оно как и сами влечения на границе биологического и психического.

И именно с этим, а не с реальным мы сталкиваемся, когда переживаем чувство жуткого. Само же это чувство это аффект как минимум состоящий из отношений между двумя аффектами – аффектом первоопыта и аффектом по поводу неожидан­ного его проявления. Чувство жути, таким образом, это ещё и экран не позволяющий встретится с первоопытом напрямую – только через дополнительную аффектацию связанную с представлениями о двойниках и т. п. И рабо­тает это потому, что в ходе нашей субъективации мы ока­зались окончательно укоренены в символическом. Чувство жути по ту сторону реального.

ВОЗВЫШЕННОЕ

Особый статус надо придать и аффекту возвышен­ного. Такое чувство тоже является экраном, не позволя­ющим напрямую встретится с первоопытом невстречи с реальным. Встреча с таким первоопытом оказывается замутненной, как и в случае с переживанием жуткого. Но аффект возвышенного появляется отличным образом от истории с жутким.

Аффект жуткого связан с неузнаванием родного, которое предъявляет себя во всей полноте и экономически связы­вается с первоопытом, который именно в последействии становится сверхтравматичным. Аффект возвышенного наоборот имеет отношение к узнаванию чего-то что узна­ваемо в координатах традиции узнавать.

Это исключи­тельное переживание, связанное с человеческой формой и культуральной традицией вписывания/переписывания пер­воопыта в формат грандиозного и узнаваемого субъектом. Если чувство жути – это минимальная работа символиче­ского и максимальная воображаемого, то возвышенное – это максимальная работа и символического и воображае­мого вкупе. Как мы видим, и здесь нет никакой симметрии.

Возвышенное и жуткое, тем не менее, не всегда удается легко разграничить. Так, в искусстве, особенно яркими и специфически ценными произведениями являются те, которые могут вызывать смесь этих фундаментальных ощу­щений. И всё это, конечно, по ту сторону реального, которое

от начала времён продолжает навязчиво не выписываться.

 

 

  • 1 Но, конечно, при условии, что о человеческом детеныше идет речь. Если представить, что неговорящая (во всех смыслах) самка человека вынашивает и рождает плод, и этот плод оказывается воспитан живот­ными, то можно вполне говорить об опыте пребывания индивида в реальном. Но такую историю вообразить почти невозможно

 

 

1 —

3114

Автор