О неординарной любви к точным числам и её ординарных последствиях в психоанализе

Марина Волохонская

О неординарной любви к точным числам и её ординарных последствиях в психоанализе

Во втором номере «Международного психоанали­тического журнала» среди прочего можно обнаружить один очень любопытный документ. Это текст устного выступления Жака-Алена Миллера под названием «Ординарный психоз задним числом». Особенно инте­ресным его делает тот факт, что этот текст, как говорит нам сноска, был записан со слов автора, затем прочитан и одобрен к публикации, но не был отредактирован.

Таким образом, в данном случае мы имеем дело практически со спонтанной устной речью, и эта особенность выделяет данный текст из числа прочих материалов номера, при­влекая к нему внимание. Кроме того, несомненный интерес представляет место, занимаемое автором выступления в психоаналитическом сообществе. Ж.-А. Миллер, как под­сказывает нам Википедия, является признанным главой французской психоаналитической школы, зятем Жака Лакана и одним из основных комментаторов его текстов, выполняя по отношению к этим текстам роль, анало­гичную той, которую сам Лакан выполнял по отношению к текстам Фрейда.

Возникает серьёзное искушение после­довать славной традиции французской школы и попро­бовать найти производную третьего порядка, осветив некоторые особенности теперь уже миллеровской речи. Впрочем, целью этого небольшого текста является отнюдь не всесторонний и подробный разбор выступления и, раз­умеется, не попытка реконструкции личностных особен­ностей его автора.

Это не более чем комментарий к речи Ж.-А. Миллера, своего рода расстановка пунктуации в его речи, указание на значимость смыслов, остающихся в тени – ведь, в конечном итоге, давать такого рода ком­ментарии и есть то, чем место психоаналитика позволяет нам, в отличие от прочих мест, заниматься.

Своё выступление автор начинает подобно хорошему грузинскому тамаде, произносящему тост1. Зигмунд Фрейд, говорит он, хотел узнать, чего хочет женщина. Его же, Жака-Алена Миллера, в течение нескольких лет волнует иной вопрос: «Чего хотят американцы». Им нужен Славой Жижек! – восклицает Миллер. – Они предпочитают его Лакану Фрейдова Поля.

На самом деле, уточняет он, вопрос состоит в том, хотят ли американцы точно определённых понятий? Или им необходимо пространство для дискуссий? В следующем абзаце автор пространно высказывается о любителе точных определений пруссаке Отто Кернберге, причём тон этих высказываний явно пренебрежительный; Кернберг выглядит в них растерянным и глуповатым, оза­даченным сложностью и противоречивостью лакановских текстов. Отчасти, говорит автор, желание американцев совпадает с желанием Кернберга.

Далее автор продолжает: у него есть ощущение, что помимо этой точности амери­канцы «требуют пространства, чтобы делиться своими мне­ниями, для того чтобы иметь возможность сказать: “Ты думаешь так, а я думаю по-другому. У меня есть своё соб­ственное мнение, другое мнение”». Автор говорит о стремлении «иметь возможность высказать свои собственные мысли и следовать своим собственным идеям».

И разговор об ординарном психозе, заявляет он, относится скорее к этому стремлению, нежели к стремлению «к абсолютной точности и цифрам», также свойственному американцам.

Однако дискурсивный строй дальнейшей речи автора расходится с манифестным содержанием его высказы­ваний, причём не просто расходится, а представляет собой поворот на сто восемьдесят градусов, в сторону отвергнутой и высмеянной автором альтернативы точных измерений, знаний и цифр.

Ординарный психоз, по словам автора, рассматривается как категория «эпистемическая», а не объективная. В этом качестве, очевидно, она должна служить для облегчения процесса познания. В данном случае акт познания связан с вопросом структурной диагностики.

Как же автор опи­сывает неприятную для него исходную ситуацию, суще­ствовавшую до введения конструкта ординарного психоза? Перверты в анализ не приходят, остаются, теоретически, только пациенты с невротической и психотической струк­турой. Что происходит со структурной диагностикой в этом случае? Она становится бинарной. Автор говорит: «Таким образом, наша клиническая практика является преимущественно бинарной.

Результат: на протяжении нескольких лет мы видим, как клиницисты, психоанали­тики, психотерапевты выясняют, невроз у их пациента или психоз. И когда встречаешь этих психоаналитиков на контроле, можно заметить, как, год за годом, они продол­жают говорить о своём пациенте х, и если спросить у них: “Определили ли вы, невроз это или психоз?”, они ответят: “Нет, на данный момент я ещё не решил”.

И это может длиться годами. Ясно, что подобный подход в работе не является удовлетворительным»2. Для того чтобы избежать этого «я ещё не решил», автор, собственно, и вводит кате­горию ординарного психоза, исключённого третьего, недо­стающего звена. Таким образом, получается, что категория ординарного психоза служит для избавления психоанали­тика от нерешительности в области постановки струк­турного диагноза.

Этот подход стремится залатать дыру, создать ощущение полноты выстроенной картины. Есть признаки невроза (автор справедливо настаивает на том, что невроз – это не фон, не wallpaper, но структура, облада­ющая определёнными значимыми признаками), есть при­знаки экстраординарного психоза, а есть признаки орди­нарного психоза. Все наблюдаемые в анализе структурные признаки можно без остатка разделить между этими тремя категориями.

Дыра закрыта, нехватки больше нет, исклю­чённое третье больше не находится по ту сторону знания. Психоаналитик кажется субъектом абсолютно знающим уже не только своему пациенту, но и самому себе. Не этого ли опасался в своё время Жак Лакан, не за это ли высмеи­вают сегодня лакановские аналитики психиатров и психо­терапевтов, у которых имеются удобные категории вроде пограничного расстройства или шизофрении, своего рода помойки, куда можно отправить всё то, что не вписывается в категории классической диагностики?

Сам автор подтверждает гипотезу о ликвидации нехватки своим высказыванием: «Вы говорите “ординарный психоз”, когда вы не распознаёте очевидные признаки невроза, и, таким образом, вы вынуждены говорить, что здесь имеет место скрытый, завуалированный психоз.

Психоз, который трудно распознать как таковой, но который я вывожу на основании различных, незначительных признаков...»3. Лучше использовать для диагностики незначительные признаки, чем оставаться в неведении и постоянно арти­кулировать своё сомнение, говорит нам автор. Неведение вынуждает его создать ординарный психоз.

Пока автор остаётся на уровне теоретических объяс­нений о разнице между воображаемым и символическим порядком, воспроизводя уже сказанное однажды Лаканом, никаких сложностей в его речи о неврозе и психозе не воз­никает. Однако далее, следуя своему обещанию рассказать своим американским слушателям о сугубо прагматической стороне вопроса, автор пускается в разъяснения того, каким образом следует пользоваться его собственным конструктом, то есть обнаруживать в клинике вышеупо­мянутые незначительные признаки ординарного психоза.

Признаки при ближайшем рассмотрении действительно оказываются незначительными, причём к тому же ещё и зыбкими, отсылающими скорее к воображаемому, чем к символическому. «Невроз есть нечто стабильное, некое стабильное образование. Когда вы не ощущаете – для кли­нициста это также вопрос ощущения – что у вас есть набор точно определённых элементов, явно происходящих от невроза...»4.

Возможно, виной тому неточность перевода, но в этой фразе совершенно определённо идёт отсылка не к логической цепочке, не к анализу связей между означающими, а к ощущению, к переживанию точности и определённости, явного смысла бытия, присутствия каких-то критериев.

Видимо, согласно мысли Миллера, когда у нас возникает ясное и отчётливое ощущение, что все признаки невроза налицо, мы можем поставить структурный диагноз «невроз». История психологической мысли знает не один пример такого рода ощущений. Так, например, в «Истории западной философии»5 Бертран Рассел рассказывает про человека, испробовавшего дей­ствие веселящего газа и необычайно чётко познавшего, благодаря этому опыту, смысл бытия.

Ему удалось путем огромного усилия записать эту тайну до того, как видение исчезло. Очнувшись, он бросился посмотреть, что записал. Это была фраза «Всё во Вселенной пахнет нефтью». Рассказывают также, что американский физик Р. Вуд под действием опиума смог записать фразу: «Банан велик, а кожура еще больше» (согласно альтернативной версии, это событие произошло с Оруэллом).

В своём докладе Миллер с блеском продолжает эту славную традицию любителей ощущений. О логических действиях на уровне эмпириче­ского материала, которые позволили бы отличить бана­новую кожуру от Имени Отца, он ничего не говорит.

Если удивительный пассаж об ощущениях не впечатлил уважаемого читателя, то вот ещё один отрывок из опи­сания диагностики ординарного психоза. Речь идёт о роли социального фактора, отношений с социальной реально­стью.

«Самым явным признаком, – говорит нам автор, – является отрицательное отношение субъекта к своей соци­альной функции». И далее, двумя абзацами ниже: «Вот то, что касалось отрицательной социальной идентификации, но вы также должны иметь в виду и то, что при орди­нарном психозе возможна и положительная социальная идентификация.

Скажем, если субъект слишком при­вязан к своей работе, к своему социальному положению, если у него слишком интенсивная идентификация соци­альной позиции». В этом месте у читателя возникает сразу несколько вопросов. Первый: если социальная иденти­фикация при ординарном психозе может быть и положи­тельной, и отрицательной, зачем вообще вводить этот кон­структ? Чтобы породить у психоаналитика паранойяльное ощущение, что ординарный психоз окружает его со всех сторон?

Второй: не замечает ли автор явных структурных параллелей между понятием ординарного психоза и поня­тием сопротивления в эго-психологии? Пациент говорит – сопротивление, молчит – сопротивление, ходит в анализ – сопротивление, не ходит – сопротивление... Неважно, что он там делает, это всё равно сопротивление, и в зависи­мости от типа сопротивления есть разные способы его преодоления.

Третий вопрос: слишком интенсивная иден­тификация социальной позиции по сравнению с кем? С психоаналитиком? С самим пациентом пятью годами ранее? С социальной нормой?...

Ни одна форма исполь­зования порядковой шкалы не является плодотворной в психоаналитическом поле, Лакан говорит об этом ещё в первом своём семинаре6; сравнение и ранжирование есть прерогатива нарциссического дискурса, оно предполагает отмену посылки об уникальности субъекта и выравни­вание его по мерке, являемой психоаналитиком. Лакан неоднократно высмеивает этот формат, Миллер же воз­вращается к нему, как если бы все труды его тестя на этом поприще оказались совершенно напрасны.

При этом на теоретическом уровне концепция ординар­ного психоза выглядит вполне стройной. На месте Имени Отца в ординарном психозе находится нечто, какой-то дополнительный аппарат, скрепляющий всю конструкцию. Проблемы начинаются на уровне клиники, там, где этот дополнительный аппарат нужно операционализировать, где его место, место поддельного Имени Отца, нужно под­твердить.

Возможно, проблема в том, что для того чтобы применить психоаналитическую концепцию на уровне клиники, необходимо пользоваться не воображаемыми, а символическими ориентирами. Необходимо не занимать место субъекта знающего, того, кто думает, что он что-то знает, и не осведомлён о своём незнании. Место психоа­налитика прямо противоположно: он знает, что ничего не знает.

Это место занимает в описании своих клинических случаев Фрейд; так же поступает и Лакан. Миллеру это почему-то не удаётся. В своём докладе он обращается к анализу речи один-единственный раз, упоминая случай Джулии Ричардс, «Капиталистический диалект в случае ординарного психоза». Обоснование поддельности Имени Отца выглядит у него при этом следующим образом7.

Пациент всякий раз требует «найти недостающие ему десять процентов, чтобы он снова был здоров», и эту осо­бенность автор именует психотическим бредом. «Есть что-то, что идёт не так, и он присваивает этому число», – говорит Миллер. Идентификации пациента в данном случае построены при помощи числа, то есть того, что, по собственному же признанию автора десятью страницами ранее, является для него чем-то неприятным.

Автор совер­шенно не отслеживает того факта, что на его восприятие структуры, на его ощущение «что-то не так» влияет соб­ственное неприязненное отношение к цифрам и точности. Пациент использует в качестве центральной категорию точного числа, которую автор в качестве центральной использовать не может.

Автор, очевидно, не замечает этого, но думает, что его ощущение поддельности связано со знанием: «С точки зрения клиники, это отсылает скорее к психозу». С этого места невозможно занять какую бы то ни было позицию по отношению к структуре пациента, помимо той, в которой структура пациента занимает место собственного симптома аналитика. Это у него проблема с числами, а не у Миллера.

В тексте выступления есть ещё немало красочных и вдох­новляющих моментов, однако, как мы уже определили в начале, у нас нет цели уделить внимание им всем. В качестве заключения отметим, что своё выступление автор предва­ряет интересным высказыванием. «Я дал этому семинару название “Ординарный психоз”, – говорит он. – Хоть он и не относится к категориям Лакана, как мне кажется, он является именно лакановской категорией – а точнее, категорией лакановской клинической практики». Учитывая всё вышеописанное, этот тезис можно поставить под сомнение.

Жак Лакан – это человек, отказавшийся возглавить револю­ционно настроенную толпу в шестьдесят восьмом, человек, который сказал: «Господина себе ищете? Я вам не господин!» Для Лакана было важно противопоставление психоанализа и господского дискурса, он никогда не смешивал место пси­хоаналитика с местом господина.

Жак-Ален Миллер – это человек, который говорит: «Фрейдово Поле и есть безумие, у него нет чётко определённой сущности... <...> В самом деле, гипотеза, согласно которой бред может управлять миром, не является полностью притянутой за уши... <...> ...Я должен сказать, что в своём последнем учении Лакан практически подошёл к мысли, что весь символический порядок явля­ется безумием, в том числе и его собственное создание символического порядка».

Ассоциативная цепочка «психо­анализ-безумие-господство» прослеживается в этих фразах достаточно чётко, и все три категории в этой цепочке на одной стороне. Диалектики больше нет. Создаётся такое впечатление, что автора этой цепочки объединяет с Лаканом отнюдь не манера мыслить и не этическая позиция, но исключительно Blut-und-Boden – идеология очень знакомая, но не имеющая ничего общего с тем, что объединяет между собой людей, практикующих психоанализ.

 

 

  • 1 Миллер Ж.-А. Ординарный психоз задним числом. // Международный психоаналитический журнал. – 2012. – №2. – c. 84

 

 

 

 

  • 2 Миллер Ж.-А. Ординарный психоз задним числом. // Международный психоаналитический журнал. – 2012. – №2. – c. 86

 

 

 

 

  • 3 Миллер Ж.-А. Ординарный психоз задним числом. // Международный психоаналитический журнал. – 2012. – №2. – c. 87

 

 

 

 

  • 4 Там же, c. 91

 

 

 

 

  • 5 Рассел Б. История западной философии. – Новосибирск: Сибирское университетское издательство, 2007. – с. 992

 

 

 

 

  • 6 Лакан Ж. Работы Фрейда по технике психоанализа (Семинар, Книга I (1953/4)). – М.: Гнозис/Логос, 2009. – с. 432

 

 

 

 

  • 7 Миллер Ж.-А. Ординарный психоз задним числом. // Международный психоаналитический журнал. – 2012. – №2. – c. 95-96

 

 

1 —

3166

Автор