Клиника психозов

Мишель Лекарпантье

в Музее Сновидений Фрейда. Лекция «Клиника психозов»

23 июня 2012 года

ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО ВИКТОРА МАЗИНА:

Несколько лет мы вели переписку с людьми из круга клиники Ла Борд, и вот, наконец, сбылось одно из наших, в частности, моих, мечтаний. Сегодня у нас в гостях Мишель Лекарпантье, ближе которого к основателю Ла Борд, Жану Ури, наверное, никого нет. Жаль, конечно, что Ури, который так хотел с нами встретиться, и у которого уже билет на самолет был в кармане, в последний момент тяжело заболел, но как здорово, что к нам прилетел Мишель Лекарпантье!

Мы можем услышать его, задать ему вопросы о том, как существует та клиника, где было создано некое явление, аналогов которому в мире не существует. Явление это – институциональная психиа­трия. Напомню, мы находимся сейчас в Музее Сновидений Фрейда, в котором обращенным взглядом мы всегда видим Жака Лакана. Так вот, мы должны с вами помнить, что клиника Ла Борд с самого момента своего возникно­вения вошла в резонанс с семинарами Лакана.

С 1953 года Лакан проводил свои семинары в больнице Св. Анны и в клинике Ла Борд, причем работа была организована парал­лельно, так, чтобы можно было успевать и в одно место, и в другое. Скажу, наверное, одну из самых любимых своих фраз, уже не помню, кем высказанную: все сотрудники клиники Ла Борд прошли через кушетку Жака Лакана! Без психоанализа не было бы этого удивительного места. Более того, думаю, нас ждет удивление, когда мы поймем, насколько психоанализ и психиатрия, дисциплины, конечно, совсем разные, с различными подходами к субъекту, могут переплетаться, насколько один дискурс может пропитываться другим.

Я пока уму­дрился как-то обойти ключевую для себя и существования нашего музея фигуру – Феликса Гваттари, который будучи еще совсем молодым человеком, был приглашен Жаном Ури для работы в клинике Ла Борд, где он организовал клуб для пациентов. Было бы несправедливо не вспомнить, что у нас в музее уже выступал уди­вительный сотрудник клиники Ла Борд, Пьер Прюньо, который произнес, самые для меня приятные слова, какие я только могу себе пред­ставить: «Я сразу учуял в вашем музее родную атмосферу Ла Борд!».

Сегодня у нас в гостях ближайший соратник Жана Ури, наследник духа Феликса Гваттари, сотрудник Ла Борд, той самой клиники, принципы работы которой – это принципы работы нашего с вами музея, даже если он и не психиатрическая клиника.

МИШЕЛЬ ЛЕКАРПАНТЬЕ:

Прежде всего я хочу вас поприветствовать и поблагодарить за то, что вы пришли в таком количестве, и, конечно, поблагодарить Виктора Мазина и Елену Загоскину, которые меня при­гласили, а также Ольгу Колчанову, которая помогала общаться мне со многими из вас в «Кабинете» на Васильевском острове. Хочу ска­зать о Жане Ури, который должен был приехать с нами, и которому предстоит операция: он себя хорошо чувствует и нормально работает, но не может летать самолетами.

Виктор правильно сказал, что наша клиника была создана в 1953, но совместная работа Жана Ури и Лакана началась еще в 1947 году, когда они познакомились в ходе одной из лекций. Слова Лакана оказались определяющими для Жана Ури, поэтому когда он решил пройти анализ, обратился именно к Лакану. Вообще Жан Ури говорил, что Лакан – это его третий психоа­налитик, что первым был Кьеркегор, а вторым Анре Жид. Конечно, это юмористическое выска­зывание, но в то же время оно затрагивает ключевое слово – мы упомянули Кьеркегора, который уделял большое внимание понятию серьезного – и вот эта серьезность пронизывает всю нашу работу к клинике.

В 1947 году у Жана Ури произошла еще одна решающая встреча, которая тоже свя­зана с лекцией Лакана: он встретил Франсуа Тоскейеза. Это был каталонский психиатр и психоаналитик, который участвовал в войне в Испании, был членом рабочей объ­единенной марксистской партии. После того как в Испании в гражданской войне победил Франко, он решил покинуть страну, поскольку ему угрожала там смерть: угроза исходила от франкистов, от сталинистов и от людей его собственного лагеря.

Так он оказался во Франции в лагере для испанских беженцев, и уже там, в этом лагере, занялся психиатрией. Ури часто говорит, что невозможно понять, что такое институциональная психиатрия, если вы не знаете историю этой рабочей объеди­ненной марксистской партии. Дело в том, что в Барселоне в конце 1930-х – начале 1940-х годов уже имелся перевод с немецкого на испанский работ по немецкой феноменологии и психиа­трии, а Тоскейез уже в 1933 году был знаком с диссертацией Лакана, в то время как она еще не была опубликована, и сам Лакан защитил ее только в 1932 году.

У Токсейеза был уже опыт работы в ходе гражданской войны, а также в этом лагере Сетфон, где он работал под руко­водством психиатра по фамилии Дид, который впоследствии был депортирован и умер. Они были с ним знакомы по одному из конгрессов, а затем Дид связался со своим коллегой, который руководил в больнице Сан-Альбан в Лозере – его звали Поль Больве, представил ему Тоскейеза, и Поль Больве забрал Тоскейеза из этого лагеря. Больница эта находилась в очень бедном регионе Франции, который называ­ется Лозер, и даже существовала такая рифма «Лозер-мизер (что по-французски нищета)». Дорога, которая вела к этой больнице, называ­лась «дорогой в ад».

Больница находилась на высоте тысячи метров, недалеко от небольшой деревушки. Когда Тоскейез приехал в больницу, у него не было никакого статуса, он был просто беженец и поэтому начал работать мед­братом. Он привез с собой две очень важные работы: первая из них была написана Ирманом Симоном в 1927 году и называлась «О более активной терапии в психиатрии».

В этой работе содержался очень важный принцип, который остается важным до сих пор и для нас: прежде, чем лечить больных, нужно лечить саму боль­ницу. Вторая же работа – диссертация Лакана, которая и сопровождала, и предшествовала работе с больными в этой больнице Сан­Альбан, в которую Жан Ури поступил на работу в 1947 году и проработал до 1949 года.

Нужно понимать, что представляла собой больница Сан-Альбан в конце зимы 1941 года, когда туда прибыл Тоскейез. Она была похожа на многие психиатрические больницы, существу­ющие во всем мире, то есть там были закрытые помещения, были палаты, в которых пациенты находились в одиночестве, и часто они были привязаны. То, что люди находятся в больнице запертыми, находятся в изоляции, привязан­ными – вызывает определенные больничные болезни с соответствующими симптомами, и поэтому задачей Тоскейеза было открыть это пространство.

В то время пациенты содержались в отделениях соответственно их заболеваниям, то есть были отделения олигофренов, эпилеп­тиков, маразматиков и так далее, в общем, люди с одинаковыми болезнями собирались в одном и том же отделении, что существует сейчас во многих больницах. Тоскейез организовал так работу команды психиатров, а также монашек из ордена святого Режиса и медсестер, чтобы в больнице возникла социальная жизнь, чтобы люди могли приглашать друг друга из одного отделения в другое, ходить друг к другу в гости, встречаться, и имели свободу передвижения, что способствовало их активной терапии.

Великой психиатрической революцией Тоскейез назвал то, что большой общий зал, в котором обычно больные ходят просто по кругу превратился в терапевтический клуб, но терапевтический в том смысле, что это была терапия самой боль­ницы. Вместе с больными он решал задачу по излечению больницы, чтобы превратить ее в то место, где может жить человек, в место гуманное, где каждый мог бы вписаться в общую жизнь больницы и взять свою сферу ответ­ственности независимо от того, являлся ли этот человек врачом, пациентом, монахиней или мед­сестрой.

Кроме того, возникли какие-то связи и с деревушкой, которая находилась поблизости, потому что в этой деревушке практически в каждой семье были люди, которые работали в больнице, и таким образом завязывались какие-то отношения. По сути свобода передви­жения существовала не только внутри боль­ницы, но и шире – за пределами больницы. Это приводило к психологической свободе не только для пациентов, но и для работников больницы.

Все это происходило в 1942 году, и я уверен, что и в ваших семьях сохранились воспоми­нания об этом сложном историческом периоде. В регионе Лозер многие врачи, монахини и работники госпиталя участвовали в сопро­тивлении, потому что место находилось неда­леко от горы Инжер, где шли ожесточенные бои с нацистами. В больнице было организо­вано общество, которое называлось «обще­ство Геводан», название которого было свя­зано с легендой этого региона о Геводанском чудовище.

Название это было взято, веро­ятно, потому, что они намеревались как-то пленить это животное и сделать его более цивилизованным. Многие участники сопро­тивления скрывались в больнице Сан-Альбан, например, Жорж Кангийем, или знаменитый французский поэт-сюрреалист Поль Элюар, а также профессор Бардак еврейского происхож­дения, который работал в Институте Пастера в Париже, и чтобы выдать себя за сумасшед­шего он нагишом бегал по снегу, чтобы на него набрасывались медбратья и уводили его, то есть была организована целая театральная постановка.

Люсьен Бонафе, психиатр, много сделавший для французской психиатрии уже в послевоенный период, он был активным участником сопротивления, коммунистом, и также скрывался в этой больнице. Присутствие всех этих выдающихся личностей в больнице, конечно, обогащало психиатрическую прак­тику, потому что все они вносили свой какой-то вклад. Например, присутствие биолога такого уровня как Бардак, акцентировало вопрос на физиологической стороне болезни и проблем с иммунитетом, например, у людей с маниа­кально-депрессивным синдромом.

Присутствие Элюара акцентировало внимание на язы­ковой стороне вопроса, вносило какую-то поэтическую струю. Важным было присут­ствие Кангийема, который как раз участвовал в дискуссиях общества Геводана. Именно в больнице он написал свою известную работу «Нормальное и патологическое», не знаю, пере­ведена ли она на русский язык – в этой работе он говорил о том, что нет противопоставления, нет оппозиции между нормальным и патоло­гическим, и это напоминает нам тезис Фрейда о принципе кристалла: то есть когда человек чувствует себя хорошо, то он сам не задумы­вается, и никто не задумывается о структуре психики.

Это как кристалл, когда он находится в нормальном состоянии, он прозрачен и все замечательно, но когда кристалл падает и раз­бивается, мы можем увидеть его структуру. Точно так же психические заболевания позво­ляют выявить структуру психики, но не суще­ствует противопоставления между болезнью и нормальным состоянием.

Что касается Люсьена Бонафе, который был психиатром, но в то же время с давних пор находился в контакте с сюрреалистами, и уча­ствовал в сопротивлении в Париже, то он уже тогда начал практиковать свою идею секторов в психиатрии, то есть его идея заключалась в том, что население должно быть разделено на какие-то секторы, и психиатры должны обследовать население до того, как болезнь зайдет так далеко, что понадобится госпи­тализация. Эта идея полностью совпадала с направлением практики Тоскейеза, которую он проводил еще в Испании и продолжал во Франции.

Жизнь в больнице и прилежащего к ней города должны быть как-то связанными между собой, поскольку город находится внутри больницы, а больница внутри города, но я думаю, что здесь у вас в России существует четкое разграничение – закрытость больницы по отношению к городу и также какие-то гра­ницы и перегородки внутри самой больницы.

Таким образом, в это сложное время в боль­нице существовал терапевтический клуб, где у каждого из больных была своя обязанность, и в более поздних текстах Тоскейез писал, что «в этих сложных политических обстоятельствах мы практиковали парадоксальным образом открытую терапию».

Нужно представлять себе ситуацию во Франции: в годы второй мировой войны по статистике от сорока до шестидесяти тысяч пациентов психиатрических больниц умерло от голода. Единственной больницей, где не было случаев смерти от голода, была больница Сан-Альбан, что говорит о том, что вот эти больничные болезни иногда ставят под угрозу даже саму жизнь пациента. Естественно рацион пищевой был очень низким, поскольку была оккупация, и, к сожалению, в психиатриче­ских больницах паек на пациента был ниже, чем в других больницах – такова была позиция медиков.

В то же время больные туберкулезом имели право на усиленный паек, и странным образом в больнице Сан-Альбан во время войны было диагносцировано много случаев туберкулеза. Можно сказать, что эта позиция врачей была в духе Гиппократа, потому что несмотря на сложную политическую обста­новку они считали, что их принципом в отно­шении больных должно быть знаменитое «не навреди», поэтому они делали все для того, чтобы избавить своих пациентов от самого худ­шего.

Я так детально рассказываю эту историю, поскольку это историческое измерение позво­ляет понять суть самого движения институциональной психиатрии, и я часто говорю, что честь французской психиатрии в годы войны была спасена именно в больнице Сан-Альбан, в то время как в других учреждениях проис­ходило много ужасных событий.

Все это очень важно, потому что сейчас во Франции и во многих других странах наблюдается некоторый регресс в психиатрии и разрушение поля ее эффективности, именно поэтому опыт боль­ницы Сан-Альбан для нас так значим, хотя, к сожалению, сейчас эта больница похожа на все другие, то есть там есть закрытые палаты, закрытые отделения, больные с одинаковыми диагнозами находятся вместе и так вот полу­чается, что прогресс все время сталкивается с элементами регресса, которые связаны с антро­пологической позицией правящих кругов.

Так проходила эта работа в первые годы, и когда в 1947 году Жан Ури поступил в эту боль­ницу, там уже не было закрытых камер, не было привязываний и шла активная социальная жизнь в контакте с жителями деревни, то есть велась работа в секторе, когда врачи встре­чались с жителями и убеждали тех, кому это было нужно приходить в больницу, не ожидая, чтобы их туда доставила полиция. Итак, Жан Ури провел в больнице Сан-Альбан два года, а затем он уехал в департамент Луар и Шер для того, чтобы заменить некого Саланоса друга Тоскейеза в клинике Сомри.

Предполагалось, что он будет отсутствовать всего один месяц, но Саланос уехал в Каракас и больше не вер­нулся во Францию. Как говорил Ури: «Я при­ехал сюда на месяц, и я до сих пор здесь». Он начал работать в клинике Сомри, но было очень много запросов на госпитализацию, было много потенциальных пациентов, он хотел расширить эту клинику, ему не удалось, он стал искать какие-то другие учреждения, и все это он описывает в своей книге, которая, может быть, когда-нибудь будет переведена на русский язык, так что в конце концов он оста­новился на замке Ла Борд.

Можно говорить о длительной госпитализации самого Ури в кли­нике Сомри, а затем в клинике Ла Борд, может быть, у вас тоже существует это выражение «быть хроническим больным», но на самом деле для человека естественно быть хроническим, и хотелось бы, чтобы все мы были хроническими до конца наших дней. Но важно различать эти два понятия, вот этот хронический характер от (если переводить буквально) «осадочности». Главное не выпасть в осадок, не лечь куда-то на дно, как осадок в больнице или в городе, потому что есть даже такое выражение «ока­заться в осадке» для психотиков.

Теперь я уже расскажу подробнее о том, как мы работаем с больными. Основной патологией является шизофрения, хотя у нас представлены различные заболевания, то есть мы занимаемся общей, а не специализированной психиатрией. Ведь специализированная психиатрия, как это часто происходит, занимается определенной группой: детьми, подростками, взрослыми, пожилыми людьми, наркоманами и так далее, что способствует фрагментации поля деятельности, которая соответствует разделению труда, существующего в обществе.

В каждом человеке представлены все психопатологиче­ские регистры, и мы занимаемся, как класси­ческими заболеваниями, психозами, так и тем, чем занимался Фрейд – неврозами и первер­сиями, а также таким важным на сегодняшний день заболеванием как расстройство (нару­шение) настроения, дистимией, которая свя­зана с цикличностью нашего существования, но еще сам Фрейд говорил о психоневрозах, то есть он подчеркивал, что эти два состояния связаны друг с другом и не хотел четко их раз­делять, придавать им какой-то ограниченный, застывший эксклюзивный статус.

Нарушения настроения очень важны, об этом измерении, например, говорил Леопольд Сонди – венгер­ский психиатр (вы наверное знаете его тест с фотографиями), когда он говорил о семейной патографии. Он говорил о том, что если кто-то является параноидальным шизофреником, то по фотографиям в его семье можно увидеть, что кто-то тоже являлся параноидальным шизоф­реником, то есть это является какой-то доми­нантой в семье. Именно исходя из этих рас­стройств настроения мы выбираем друг друга, у нас возникает симпатия или антипатия.

Эта особенность очень часто замечается посетите­лями нашей клиники, потому что они видят, что подобные люди легко идут на контакт с другими, обращаются к кому-то, говорят между собой – есть такая вот психическая флюид­ность. Именно она является базовым регистром взаимоотношений между людьми, которые часто находятся под большим вопросом в боль­ницах, где превалируют какие-то администра­тивные положения.

Например, очень важным в больницах явля­ется процедура приема, поступления, ведь при­нять человека в том, как он привык существо­вать – очень важно. Функция приема связана не только с тем, что есть какой-то специальный человек, занимающийся приемом, но все оби­татели больницы в этом участвуют, и офици­альные пациенты, то есть те, кто платит за пребывание, и профессионалы, которые здесь работают, и труд которых напротив является здесь оплачиваемым.

Независимо от статуса тех людей, которые находятся в больнице, все они участвуют в приеме вновь прибывшего, причем этот прием может происходить не только в тот момент, когда человек физически впервые при­бывает в больницу, эта процедура может рас­тягиваться на несколько месяцев, потому что некоторые психотики, например, находятся в больнице уже после того как все оплачено и приходят счета, но не участвуют в жизни кол­лектива.

К ним нужен особый подход, и про­цедура по приему может затянуться для того, чтобы не нарушать привычный способ суще­ствования этих людей и не усугублять еще больше их положение. Итак, я повторюсь, что это очень важное измерение – прием, и Виктору очень нравится фраза Феликса Гваттари, который говорил, что нужно работать над дан­ными по приему сверх-я, то есть это должно происходить не в повелительном наклонении, а в сослагательном – все должно быть более субъективно, мы должны принимать больного с его миром, а не требовать того, чтобы он адап­тировался к правилам и условиям больницы.

Наша задача быть в состоянии принять боль­ного с его миром, и здесь можно говорить о том, что вопрос нужно рассматривать не исходя из императива сверх-я, а исходя из я-идеала самого пациента. Особо стоит сказать о вкладе Жака Лакана в прочтение Фрейда, потому что первые переводчики думали, что когда Фрейд говорил об идеальном я ио я-идеале, он говорил об одном и том же.

Понадобилось вмешатель­ство Жака Скотта, который также работал над тестами Сонди, и все это происходило в рамках школы в Лувене, понадобилось вмешательство видных германистов, чтобы произошло как говорил Жак Лакан «возвращение к Фрейду», и его труды были правильно поняты. Вы пом­ните, что Лакан на конгрессе в Мариенбаде в 1936 году говорил о стадии зеркала, и что там его прервал Эрнст Джонс, который не понимал, что этот молокосос так долго говорит о чем-то непонятном, но эта стадия зеркала на самом деле очень важна в нашей работе с психозами.

Итак, эта стадия важна в работе с психоти­ками, потому что она является логическим опе­ратором для того, чтобы получить доступ к воображаемому. Но у психотиков вообража­емое не является стабильным, есть нарушения, которые мешают им узнать себя в зеркале.

Это очень важно понимать, когда речь идет о дис­социативном психозе, который с 1916 года Блейлер предложил называть шизофренией вместо того, чтобы говорить о dementia praecox – раннем слабоумии, как это было раньше. Используя первичный симптом, он говорит о spaltung – расщеплении.

С этим поня­тием расщепления все не так просто, потому что Жан Ури пытался понять, что же оно озна­чает, в деталях: часто на английский оно пере­водится словом splitting, по-французски clivage – все это расщепление, а немцы употре­бляют понятие spaltung, когда речь идет, например, о буре в лесу и от сильного ветра деревья в лесу ломаются, и видно, что нахо­дится в сердцевине ствола.

Очень важно иметь этот образ, его визуализировать, чтобы понять, что представляет собой существование шизоф­реника, и именно на таком определении наста­ивала Гизела Панков – женщина-психиатр, которая работала с Эрнстом Кречмером, гово­рившим о том, что нужно разделять то, что он называл «ядерным психозом» и «краевым пси­хозом». Интересно отметить, что первым пере­водчиком Кречмера на французский был Жак Лакан, который цитировал его в своей диссер­тации.

Правда, сам Лакан в тот момент уже немного контактировал с психотиками, поэ­тому он здесь плохо различает эти два типа: он говорит, что Шребер параноик, хотя на самом деле у него параноидальная шизофрения, и сам Фрейд говорил о dementia paranoides. Некоторые авторы во Франции вслед за Гизелой Панков различают эти две формы психоза, а некоторые говорят об истерическом психозе, потому что даже те истерики, которых описы­вает Фрейд, часто имеют галлюцинации, им знакомы сумеречные состояния – то есть у них присутствует какая-то точка возвращения к центру, они ощущают, что что-то не является нормальным – это какие-то элементы кошмара и деперсонализации.

Те из вас, кто общался с людьми, у которых есть шизофреническая дис­социация, которым знакомы шизофренические эпизоды, наверное, замечали, что очень сложно понять, где находится личность этого человека, когда возникают какие-то множественные про­явления – то, что Блейлер называл диссоциа­цией, то есть отсутствие связности ассоциаций: возникают какие-то отдельные ассоциации, галлюцинации, и все это не имеет связи между собой.

Гизела Панков аргументирует подобное различение с одной стороны диссоциации, а с другой стороны раздробления (расщепления) личности тем, что она наблюдала на своих сеансах анализа в работе с пластилином. Ее исследование было сконцентрировано на образе тела. Она утверждала, что образ тела структурирован для каждого из нас в зависи­мости от структуры бессознательного и в зави­симости от структуры семьи.

Первая символи­ческая функция образа тела связана с языком, за счет чего тело собирается в некую форму – это соответствует стадии зеркала по Лакану. Вы помните, что большой Другой представляет нам зеркало, которое является сокровищницей означающих, и благодаря чему мы узнаем себя. Гизела Панков говорит, что это первая симво­лическая функция, которая позволяет нам собрать тело в форму, которая образует геш­тальт, а эта первая функция устанавливает динамическую связь между частью тела и всем телом.

В качестве примера можно сказать, что каждому из вас, кому не нужно смотреть под стол, чтобы убедиться, что у него есть ноги, не имеет проблем на данном уровне. То есть эта структура присутствует, мы просто не отдаем себе отчет в том, что она есть, но ее наличие очень важно. Потому что если эта первая сим­волическая функция нарушена в отношении к образу тела, то мы имеем дело с шизофрениче­ской диссоциацией. В этом случае образ тела распадается, и здесь Гизела Панков заимствует образ у одного китайского психиатра, который говорит, что тело – это структурная модель пространства.

С того момента как каждый из нас узнал себя в зеркале, или может быть ему помогли в этом взрослые, которые его в этом поддерживали, с того момента как у нас воз­никла мысль «это я» мы получили доступ к воображаемому. Именно в этот момент отделя­ется то, что Лакан называет не-зеркальным, не подлежащим отображению объектом, то есть объектом а. Благодаря выпадению этого объ­екта а что-то собирается в теле и можно гово­рить о субъективном положении расщепленного субъекта, и в отношениях объекта а и расще­пленного субъекта возникает фантазм (это классическая формула фантазма).

В артику­ляции между объектом а и расщепленным субъ­ектом возникает фантазм. Соответственно в норме происходит обособление тела как формы и отделение от матери и от мира, и это обосо­бление, как говорит Лакан, вызывает восторг, потому что ребенок видит, что он может ожив­лять изображение в зеркале. Вторая символи­ческая функция – это та, которая уже помимо формы дает содержание и смысл связи между частью тела и целым телом.

Именно эта возможность ощущать свое тело связана с самоу­важением, то есть Фрейд называет это самоо­ценкой – гармоническим соотношением между воображаемым идеалом, которым является идеальным я, и символическим идеалом, который говорит, что этот человек, облада­ющий самооценкой, является уникальным, и что его нельзя сравнивать с другими.

И когда есть нарушения первой символической функции, происходит диссоциация образа тела, то есть объект а находится в опасности и пре­вращается в кусочки тела, подобно деревьям, сломанным во время бури в лесу. Соответственно у шизофреников сам фантазм не является стабильным, потому что если какой-то кусок тела сочетается с субъективной позицией, то это не то же самое, когда другой кусок тела будет сочетаться с этой субъек­тивной позицией.

Здесь будет небольшая про­блема с переводом, потому что если быть точным, то нужно говорить именно не о куске тела, а о какой-то оконечности тела. Если мы говорим о куске чего-то, то у нас есть представ­ление о целостном, что это кусок чего-то, а здесь это именно какой-то обрывок тела, (край, каемка, кромка), как обрывки фраз. Все это довольно сложно объяснить, так как оно свя­зано с языком, так что это не чистая биология, а биология на стыке с языковой структурой, так как Лакан говорит, что бессознательное струк­турировано как язык.

Здесь, может быть, даже нужно говорить скорее не о языке как о языке какого-то сообщества, а о речи человека, что имеет какое-то патофизическое звучание, но на самом деле это очень конкретно. Один феноме­нолог по фамилии Цут говорит об аксиомах повседневной жизни, и именно эти аксиомы повседневной жизни и затронуты в случае шизофрении, потому что в параноидальном мире не означающие представляют субъект для других означающих, как это говорит Лакан, а мы находимся в области знаков, которые интер­претируются.

Если я хочу положить мой правый носок перед моим левым носком, это может поставить под угрозу равновесие мира. Например, я говорил с одним человеком, кото­рого я хорошо знал, об одной даме, которая умерла. Он спрашивал: «В тот день, когда она умерла, я положил на место свою подушку и примял перья, она не от этого же умерла?». То есть мир шизофрении – это мир разрушений, как говорила Гизела Панков, «мы считали, что идем по земле, а оказалось, что мы идем по зыбучим пескам». Ходьба – это ведь основа существования. Но эта основа нарушена в существовании шизофреника.

Поэтому говорят, что шизофреники люди, которые не могут подняться, которые не могут выйти из дома, не могут работать, являются апрагматич­ными, и которые замыкаются в своем мире подобно аутистам. Потому что стадия зеркала служит для того, чтобы мы оставались одним и тем же человеком в течение всего нашего существования. Но когда доступ к воображае­мому нарушен или разрушен, человек больше не является одним и тем же в разные моменты жизни в разных местах, поэтому у человека, например, нет доступа к его собственной истории.

У него есть доступ к обрывкам каких-то историй, но они не связаны между собой в рамках хронотезы. Поэтому Панков говорит о том, что для шизофреников сложно, когда их просят рассказать собственную историю, ведь доступ к нашей истории воз­можен только когда наше отношение к про­странству нашего собственного тела структу­рировано. Такая диссоциация образа тела приводит к тому, что существование и даже перенос оказываются диссоциированными.

Отсюда необходимость работы нескольких человек, для того, чтобы создать структуриру­ющее пространство для человека, страдающего шизофренией. Эта коллективная работа позво­ляет учитывать те элементы переноса, которые разбросаны и которые относятся к разным участникам коллектива. Для такой совместной работы люди должны уметь говорить друг с другом. И здесь мы снова встречаемся с болезнью учреждения, которая заключается в том, что люди, обладающие разным статусом, не всегда легко вступают в контакт друг с другом.

К сожалению, этот момент часто не учитывается, потому что отношения строятся в рамках иерархии, которые соответствуют раз­делению труда и мне кажется, что в России, на Украине и во Франции сейчас превалирует логика менеджмента. А эта логика скорее спо­собствует усилению разделения и наличия перегородок между людьми, здесь присутствует некоторое соперничество между представите­лями различных статусов.

То есть человеку, обладающему статусом говорится, что если он не будет слушаться своего иерархического начальника, то найдется другой человек этого же статуса, который заменит его. Шизофренику очень сложно жить в среде, которая руковод­ствуется такой логикой, потому что его перенос имеет много объектов, и если какой-то человек перемещается на другую должность, то полу­чается, что какая-то часть переноса куда-то уходит.

Как если бы какой-то край, кусок тела тоже уходит вместе с этим человеком. Дело в том, что неразрывность существования гаран­тируется наличием тех людей, которых больной знает. Например, я не смог бы с вами общаться, если бы со мной рядом не было бы моего пере­водчика. То есть вы видите, что есть какое-то такое тело, состоящее из двух людей, я являюсь шизофреником в отношении русского языка, но иногда я почти параноидален, в таком, истерическом модусе. Можно сказать, что качество существования людей, имеющих шизофрени­ческую структуру, зависит от качества людей, которых они знают.

Существование мира имеет смысл для шизофреника только в том случае, если он может свободно передвигаться между людьми и между местами, которые он знает. Например, чтобы охарактеризовать человека, с которым не все хорошо, можно употребить такую метафору, которая не очень, правда, при­менима к белым ночам, но когда некоторое время темно – видны звезды и виден млечный путь, и люди всегда старались увидеть на небе созвездия, и для всех людей, но особенно для шизофреников – люди, которых они знают, образуют такое созвездие, благодаря которому их жизнь начинает иметь смысл.

И если кому-то плохо, то мы должны собрать тех людей, которые для него значимы и тех людей, для которых этот человек значим, чтобы вос­становить это созвездие, и, как говорил Тоскейез, таким образом мы снова запускаем институциональный перенос. И клуб, о котором говорил Виктор, и который существовал также и в больнице Сан-Альбан – это то место, где может возникнуть история, в которую включаются обрывки истории каждого человека. Об этом говорил, в частности, Хайдеггер, и Эллен Шинье, еще один психиатр, которого я очень ценю, она говорила о важ­ности этого процесса институционализации, потому что этот процесс образует микросоци­альную историю – историю тех людей, которые знают друг друга и которые строят мир совместно.

И клуб – то место, где созвездие каждого человека принимает в расчет нераз­рывность существования. В этом смысле можно сказать, что мы не предъявляем высоких тре­бований к данным при приеме в Ла Борд, данным, касающимся сверх-я, потому что Жан Ури говорит, что люди, которые находятся у нас, они все благородного происхождения, они все де-Ла Борды.

Обычно люди скрывают, что они пребывали в психиатрической больнице, а здесь люди гордятся тем, что они были в кли­нике Ла Борд. Жан Ури даже говорил одному из пациентов, что «это замечательно, что с Вами случилась депрессия, и выдался шанс побывать у нас, потому что иначе (как он выразился) всю жизнь бы оставались дураком». И эти моменты так называемого стаза очень важны, они могут быть очень плодотворными, позволяют нам что-то приобрести в нашем существовании и вы, по крайней мере те, кто проходил психоа­нализ, прекрасно это почувствовали.

ВОПРОСЫ:

– Вы говорили о связи Ла Борд и марксист­ской партии. Как Вы связываете бессозна­тельное, психоанализ и политику?

– Да, сегодня можно сказать, что повсе­местно происходит разрушение психиатрии, что связано с американской идеей DSM3-4 и др. Таким образом, психиатрия является новой областью рынка. Здесь мы встречаемся с экономической и финансовой логикой, то что Жорж Батай называл «ограниченной эко­номикой», в которой существует только одно отношение производства и потребления – то, о чем говорил Маркс.

Я должен вас утешить и успокоить в том, что Маркс сам не был марк­систом, как Лакан не был лакановцем. Потому что то, что производит метапсихология – явля­ется очень личностным, то есть человек что-то утверждает, и затем появляются его интерпре­таторы. Это как раз воображаемое измерение, о котором говорил Фрейд через различие между суггестивными позициями: даже если мы похожи друг на друга, мы все равно различны. «Ограниченной экономике» Жорж Батай про­тивопоставляет понятие «общей экономики», потому что «общая экономика» существует не в коммерческом регистре, где речь идет о каком-то обмене, в корнях этого понятия очень много от понятий «вокруг, вращения», и оно сходно с греческим словом «энциклопедия».

То есть здесь можно говорить о том, что все люди вращаются вокруг друг друга, существуют в круговороте, и это также связано с понятием «вещи» и «сублимационного фантазма», и все мы находимся в этом сублимационном про­цессе, несмотря на то, что «ограничивающая экономика» хочет нас свести к роли продукта. Поэтому Жан Ури и я говорим, что педагогика, психотерапия, психоанализ, воспитание, обра­зование – все это является частью «общей экономики».

На самом деле все это одно и то же, но в связи с разделением труда возникает впе­чатление, что это разные вещи. Все учреждения страдают от одной и той же патологии: это свя­зано с их взаимоотношениями с государством. Когда же люди общаются между собой, они образуют некое поле из отношений, выделяется поле, которое скорее относится к «общей эко­номике».

Мы говорим, что в жизни существуют два отчуждающих регистра. С одной стороны это взаимоотношения с обычной экономиче­ской системой, капиталистической, неолибе­ральной – отношения «ограничивающей эко­номики, но мы всегда в наших человеческих связях должны вычленять некое пространство, где могут быть возможны отношения одних людей с другими, и это уровень «общей эконо­мики», и можно сказать, что в Сан-Альбане во время войны лечились проблемы «ограничива­ющей экономики», поэтому это и было таким важным местом.

Перевод с французского - Марфа Кривоногова Расшифровка записи - Елизавета Зельдина

1 —

3154

Автор