Состязание в рэпе

Павел Пепперштейн

Состязание в рэпе

Иллюстрации к статье - фото с выставки Наташи Северной и Павла Пепперштейна «Коммунистическая межгалактическая пересадочная станция «Юпитер» в Музее Сновидений Фрейда

Одна очаровательная татарочка по имени Зульфия Заирова, известная в кругу своих друзей под прозвищем Тридцать Три (прозвище родилось бла­годаря ее инициалам, которыми она имела обыкновение подписывать свои статьи в музыкальных журналах), получила задание от журнала «Rolling Stone» втереться в рэперскую тусовку, чтобы составить острое журналист­ское описание какого-нибудь дикого рэп-состязания – из разряда тех рит­мизованных словесных дуэлей, что показаны, например, в фильме Эминема «Восьмая миля».

Вдохновившись фильмом, главный редактор русского издания «Rolling Stone» послал Зульфию, начинающую музыкальную жур­налистку, в один большой город на юге России, имеющий репутацию чуть ли не столицы русского рэпа. Город, как и большинство прочих городов, казался наряден и прекрасен в центре, но крайне омерзителен по краям, – в одну из этих окраин Зульфие и предстояло внедриться. Раньше ее в этот город не заносило, хотя родом она происходила из другого провинциаль­ного города, довольно похожего на этот. Прибыв на место, она некоторое время шаталась по центру, посидела в Кофе-Хаузе, купила штаны в бутике, но с приближением вечера ощутила странную тоску.

Депрессиями она не страдала, наркотиками и алкоголем не балова­лась, отличалась бодростью духа и тела, личная жизнь ее пестрела, как восточный халат, работу свою любила, да и карьера ладилась – так что тоска застала ее врасплох, а откуда она взялась – неведомо.

Если бы роди­лась она англичанкой или русской, тогда понятно – «подобна аглицкому сплину, короче – русская хандра». Ну, есть еще еврейская меланхолия, бол­гарский мрачок, скандинавская безысходность, венгерский суицидальный синдром, негритянский блюз, венский ветер тоски, сдержанное испанское угрюмство, чешская надломленность, французская психическая тошнота, американский букет страха, ну и, конечно самое жуткое из национальных разновидностей психической боли – японское отчаяние, то, что являлось когда-то прекрасной светлой печалью, называемой в японской классиче­ской культуре словом «югэн», но с тех пор, как сквозь эту светлую печаль пророс атомный гриб, она мутировала в нечто настолько чудовищное, что свет этой печали сделался радиоактивным сиянием, рождающим милли­арды мучительных монстров.

Все это так, но татарочка! Да еще столь молодая и миловидная! Татары же, вроде бы, славятся своим похуизмом, своим неведением тоски – недаром бытует поговорка «нам, татарам, вси равна!»

В моих венах тоже, надеюсь, течет узкий ручеек татарской крови, и в этом похуистическом степном ручейке моя душа умывает свое лицо, когда слишком уж терзают ее, сливаясь воедино, еврейская тревога и русская кос­мическая печаль. Но Зульфия Заирова родилась стопроцентной татаркой, и ранее таких неприятных беспричинных состояний не ведала.

– Беспричинная ли? – размышляла журналистка, сидя в парке и куря сига­рету Vogue. У всего должна иметься причина. Неужели этот незнакомый город навеял на нее тоску? Но ее заносило в города в более мрачные и жуткие, чем этот южный, в общем-то, красивый и даже слегка радостный город. Может быть, какое-то из сотен впечатлений этого бодрого дня подспудно пробудило в ней боль души?

И Зульфия, обладавшая аналитическим складом ума, стала мысленно перебирать все, что она видела и слышала с момента своего утреннего прибытия в этот город. Удивительно, но ей хватило десяти минут, чтобы отыскать то самое болезнетворное впечатление. Впрочем, кроме мысленной ретроспекции, ей помогли фотографии в ее мобильном телефоне, которые она нащелкала за сегодняшний день.

Причиной ее тоски оказались яркие и чем-то необычные мозаики, выло­женные из цветной плитки, которыми некий позднесоветский (возможно, не вполне профессиональный) художник украсил подземные переходы в центре города. Эти мозаики восхитили ее, она рассматривала и фотографи­ровала их с восторженным и даже слегка изумленным хохотком.

Мозаики изображали различные сценки, вполне обычные с точки зрения позд­него советизма: пионеры салютуют красному флагу, отдыхает семья, идет школьный урок, прибывает на вокзал поезд, футболисты гоняют мяч по зеленому лугу, лыжный поход, атака наших солдат во время войны с фаши­стами, пантеон детских персонажей, где крокодил Гена в пальто и шляпе обнимает тонконогого диснеевского олененка Бэмби за пятнистое тельце.

В столичных городах советская эстетическая цензура не допустила бы появления таких мозаик в публичных пространствах, ведь эта цензура блюла не только политические, но и медицинские нормы: в этих же моза­иках (поскольку художник не являлся целиком и полностью профессио­налом, хотя талантом не обидел его рок) просочилось нечто патологиче­ское: ядовитая яркость, болезненная четкость изображений напоминала нынешние японские анимэ, где каждая идиллия готова в любой момент брызнуть ядовитыми соплями кошмара.

И сама техника… все сложено не из смальты, а из разноцветных дробленных фарфоровых плиток. Казалось, весь этот радостный космос вот-вот разлетится пестрыми и острыми осколками, способными оцарапать сердце.

Зульфия советскую реальность не застала (родилась в 1989 году), да и душу ей ранила вовсе не советскость изображений, а техника… И цвета… Она подумала, что умелый психоаналитик наверняка выудил бы из ее забвения какие-то младенческие травмы: нечто, связанное с керамикой, с яркими осколками, с отблесками на гладком, с блестящими разноцветными кусочками, составляющими некое изображение… Слово puzzle она всегда ненавидела.

Впрочем, тусня с психоаналитиками ее не манила (хотя горький взгляд Фрейда на черно-белых портретах ее всегда немного сексуально воз­буждал, но симпатяга Зигги давно подох, а продолжатели его дела являли собой армию стремных извращенцев), поэтому она стерла фотки мозаик в мобильнике, села в автобус и отправилась в микрорайон с многозначи­тельным именем «Космос», где собирались местные рэперы.

На ступенях кинотеатра «Космос» ее поджидал полузнакомый чувачок, с которым она договорилась по интернету, что он приведет ее в клуб, где состоится рэп-состязание. О том, что она журналистка из «Rolling Stone», этот чел не знал, на хип-хопера по прикиду не тянул, а выглядел, скорее, как раненый изнутри рядовой боец районной груп­пировки, и, надо полагать, он питал в адрес Зульфии тусклые порно­графические надежды.

Держался, впрочем, не нагло, а, скорее, пода­вленно-мистично. Зульфия рассчитывала услышать и увидеть дуэль местных рэперов и удивилась, узнав от этого парня (пока они шли в сторону клуба), что состязаться будут двое приезжих – один, вроде бы, питерский, а другой, кажется, московский. Более ничего существенного о предстоящем состязании паренек сообщить не смог, а зрачки его глаз были крошечные, как булавочные головки.

Клуб располагался в техническом ангаре, за большим заводом, вокруг раскинулась промзона, а на входе в клуб стояли жирные киргизы с золотыми цепями на загривках, видимо, заменявшие здесь нигеров, но никакого фэйс-контроля они не осуществляли: проходили все без раз­бора.

Внутри в довольно огромном помещении плотно теснился народ: в основном коротко стриженные парни полубандитского вида в стан­дартной одежде, впрочем, изредка попадались и классические мешко­ватые рэперы, местами увешанные набедренными цепями. Девушки в толпе встречались нечасто, но иногда очень красивые и крайне малолетние, самцы по большей части гоблинского облика, возраст самцов колебался от одиннадцати до пятидесяти.

Ошивался даже один зага­дочный ветеран BОB (его все называли Вова) в бирюзовой гвардейской униформе, увешанной орденами – явно клинический душевнобольной, чей седовласый психоз давно растворился в маразме. Кроме этого ста­рого красногвардейца присутствовало и несколько юных белогвардейцев в черных формах донского казачества, с красными лампасами и георги­евскими крестами на груди.

Еще, из ярких, маячил по-настоящему гигантский и мегажирный негр – видно гордость этого клуба, или это был вовсе и не клуб, поскольку обхо­дился без названия, без барной стойки и прочих клубных аксессуаров? Впрочем, белые стены щедро расписаны спреями, имелась сцена и целых два диджейских пульта (причем аппаратура, как отметила Зульфия, весьма новая и дорогая).

В безликой толпе постепенно прибавлялось фриков и необычных: расхаживал крепкий, неопределенного возраста мужчина, одетый (несмотря на адский холод, царивший в пространстве) в одни лишь черные семейные трусы, – возможно, убежденный морж или после­дователь Порфирия Иванова. Затем появился молодой монах, еще безбо­родый, опушенный ранним пушком, но с загадочно пылающими глазами и большим крестом на груди.

В густом сигаретном дыму лишь изредка про­скальзывали терпкие нотки местного произрастания, но открыто никто не палил, хотя где-то на задворках явно мутились мокрые. Почти все сжи­мали в ладонях пиво или энергетические дринки в алюминиевых банках. Но никто не вел себя пьяно или уторченно:

атмосфера зияла какой-то непонятностью – ни релакса, ни напряга, ни агрессии, ни веселья, ни скуки, ни ажиотажа. Короче, микрорайон не зря назывался «Космос» – вот все здесь и дышало нагим космосом без добавок. «Космос до Гагарина!» – смутно подумала татарка. Причем людей набралось реально много, прямо как в столичном элеваторе «Гауди».

Киргизы вынесли на сцену длинный дубовый стол, в центр коего всажен был топор, торчащий, как из плахи, вверх топорищем. Вынесли и солидные стулья с кожаными спинками – Зульфия поняла, что это стол жюри. Все это мало вписывалось в формат «Восьмой мили», и у татарки тихонько постукивали зубы. Не от страха, ясное дело. Стрёма никакого она не ощущала. Члены жюри заняли свои места за столом – двенадцать человек, будто святые апостолы.

Среди них она узнала троих достаточно засвеченных местных рэперов, известных под именами Клёст, Наст и Бластер. Далее сидели примеченные ею сверхжирный ниггер, щеголявший столь же жирными цепями по всему телу, морж в семейных трусах, ветеран-гвардеец в золотых советских погонах, юный монах, затем бело­брысый парень лет девятнадцати неизвестного происхождения, солидный дядя бандитски-чиновничьего типа, суровая обритая наголо женщина лет сорока в серой водолазке (похожая на революционерку-подпольщицу), широкоплечий, судя по всему, поэт (вылитый Маяковский) и, наконец, девочка лет тринадцати, ослепительной красоты, но с подбитым глазом и окровавленной губой. Все они восседали сурово, как настоящий суд.

Зульфия хотела сфотографировать членов жюри, но из толпы мгновенно нарисовался подросток, который молча указал пальцем на фотоаппарат и при этом взглянул так холодно, что журналистка немедленно спрятала камеру. Рослый дагестанец с зализанными бриолином волосами, как бы в качестве компенсации за суровость подростка, протянул ей «Red Bull».

На сцену к микрофону вышел ведущий состязания – худой высокий сорокалетний человек, производивший впечатление крайнего истощения, в грязной майке со стразовым черепом на груди, в домашних тапочках на босу ногу и обвисших трениках с пузырями на коленях.

– Дорогие друзья, мальчики и девочки, – произнес он в микрофон, словно с огромным трудом выговаривая слова. – Сегодня перед вами сойдутся в схватке два гладиатора – монстры русского хип-хопа. Кто победит, тот победит. А кто проиграет, у того, наверное, победит дружба. Поприветствуем: ЭмСи Готлиб из Токсово и ЭмСи Паззл со Смоленской площади.

Толпа засвистела, заулюлюкала, приветствуя рэперов. Видно, здесь многие знали и любили этих парней. Некоторые кричали «Готлиб» и «Токсово», возбужденные токсичностью этого слова, другие орали «Паззл» и «Смола». Услышав слово «Паззл», Зульфия словно окаменела. Снова перед ее внутренним взором вспыхнули ядовитые мозаики из под­земных переходов. Острая тоска вновь резанула по сердцу. Как же все во Вселенной отвратительно, блевать хочется от себя, от своего состояния, от безысходности.

Куда деваться на хуй от сплетенной тоски, от мерзости и запустения, от отсутствия надежды, от распада – куда деваться? Господи, помоги. Хочется бежать, бежать, бежать, бежать, бежать, бежать… Бежать без оглядки, а то, что сама во всем виновата, от этого не легче. А в чем она, собственно, виновата? Да ни в чем она не виновата. Все, тупик. Тупичок. Блядь, на хуй, сраный тупичок. Везде и повсюду, даже за пределами галак­тики – сраный тупой тупичок.

Татуированные диджеи заняли свои места за пультом. МС Готлиб и МС Паззл появились на сцене с разных сторон. МС Готлиб оказался высоким, худым, резким, молодым, огненно-рыжим, визуально при­гожим, впрочем, без запоминающихся черт, если не считать нервного тика.

Зато МС Паззл запоминался надолго и болезненно: моложе Готлиба на тройку годков, мелкий, щуплый, узкоплечий, длиннопалый, с очень высоким выпуклым лбом, ярко отражающим электрический свет, волосы крашены под финского блондина, кожа бела, как творог, глаза черные и ленивые, а крошечный коралловый ротик на его бледном лице то ли радостно улыбался, то ли скорбел. Не понять в слишком ярком свете.

Взирали они друг на друга без всякой враждебности, без намека на наезд или агрессию: кажется, гладиаторы петушиться здесь не собирались, даже для вида. Никаких взаимных оскорблений, никакого перехода на личности.

Зульфия опять подумала о том, что «Космос» – это тебе не «Восьмая миля», космос сам по себе настолько обнаженно чудовищен, что не оставляет места для выяснения отношений. Впрочем, они все же исполняли положенный набор движений под музыку. Готлиб двигался резко и ответственно, рывками, а Паззл только вяло шевелил ластами как утопленник. Начинать выпало Паззлу. Закон импровизации также не соблюдался. «Ограбление! Ограбление!» – кричали фанаты Паззла, требуя любимого хита. Паззл послушно начал звонким равнодушным голосом:

We gonna fuck up The Thasure Department, –

Сказал я напарнице тихо.

Она кивнула. Лихо знает дело.

Красивое и молодое тело.

Еще старый Лобстер говаривал:

Ограбление – это вам не блядь снять.

Ограбление – это блядь не в рот дать.

Сейф открыть – там попотей и вскроешь блядь

Ну, а если на прокате шухер блядь

Раненых своих не оставлять блядь

Как ебало на суде откроют блядь

Так ваще их не унять блядь

Только в камере подушку в нос блядь

А потом на свежий труп поссать блядь.

Готлиб, сверкнув глазами, выпрямился, с презрением смерил Паззла взглядом, затем такого же презрительного взгляда удостоил зал, и начал:

Кто вы, рэперы? Кто вы, хип-хоперы?

Вы что, братков и Капитала сраные поджоперы?

Или вы голос улиц и спальных районов,

Голос подростков из катастрофических регионов?

Крик о Космической Революции, о том, что будет завтра?

Или вы ждете, что лавэ на базу вам доставят космонавты?

Или вы просто хотите респекта и телок?

Невъебенных счетов в банках и новых мокрых щелок?

Или ты просто хочешь хорошо ебать свою девочку

возле собственного бассейна?

Или дрочить на фото умирающего Саддама Хусейна?

Нет, чудовища Капитала! Нас не купить!

Ваши торговые флаги будут втоптаны в слякоть

И в зеленых вагонах снова будут смеяться и плакать

И если вы реально хотите вспомнить, что означает любовь,

Вспоминайте, с чем она рифмуется,

Правильно, со словом «кровь».

Буржуев – на фонарики! Вся власть – фонарям.

Нефть и газ – народу! Ментам и олигархам – салям.

Лисенок Таттерс машет мне рыжим своим хвостом,

Я за лисенком пойду хоть в космос, хоть в тюремный дурдом.

Лисенок оскалился, ярость в черных глазах.

Это огонь Космической Революции тлеет в самых низах.

А верхи слишком много могут и слишком много хотят,

Рвут на части Родину, топят душу в грязных деньгах!

Но если вы реально хотите вспомнить, что означает любовь,

Вспоминайте, с чем она рифмуется,

Правильно, со словом «кровь».

Лисенок Таттерс склонился над ядерной кнопкой,

Хмурится, решает вопрос

Давай, жми своей рыжей лапой,

Пусть над миром встанет атомный грибос!

Не надо жалеть мирок, где буржуи и роботы правят сквозь грязный бал,

Революция или смерть, лисенок! И подпевает зал!

Зал действительно, восторженно орал, подпевал и скандировал «Лисенок Таттерс» (так назывался популярный альбом Готлиба). Паззл лениво похлопал в ладоши, выражая усталое восхищение.

– Паззл! Давай «Дочь пидараса!» – орали из зала.

– Я слышал, у тебя родилась дочурка, Готлиб, – сонно промямлил Паззл, – я написал про нее один трек – послушает, когда станет постарше.

Дочь пидараса выходит из дома.

Вокруг весна. Все блядь ново, незнакомо.

Цветущие гроздья сирени лезут ей в лицо,

Солнце на небе сияет, как охуевшее золотое яйцо,

Она идет по улице в летнем платье –

Губы как поцелуй, тело как объятье.

Какая на хуй разница, что ее отец – пидарас?

Не в этом тема, не об этом рассказ.

Рассказ о том, что некий чувачок нарисовался с переулка

Гопничек-хуепничек, мелкая залупка.

Сумочку подрезал, красава, и давай делать ноги – уебывает по улице как олень

А вокруг пиздец прохожие, а вокруг – весенний день!

Забегает в подъезд, влетает на семнадцатый этаж

Сумочку открывает, но внутри у сумочки странный антураж:

Лежат какие-то черви, болты и чья-то отрезанная на хуй рука!

Наш пацан от ужаса наебнулся с семнадцатого этажа!

Остались от гипничка ушки да рожки –

Не пыхнуть ему больше ароматные бошки.

Это панк-рэп! Нам похую пацанские законы.

Для нас понятия улиц такая же хуйня, как понятия буржуев.

Это панк-рэп: раздаются стоны.

В пизду засуньте себе этот Космос хуев!

Зал взорвался восторгом, хотя слышался и возмущенный свист. Глаза Готлиба по-лыхнули.

– Свобода! Свободу народу! – орали из зала. Всей своей душой Зульфия болела за Готлиба, но слова правды, резкие и жестокие, отчего-то не приносили ей облегчения и все больше гипно­тизировало ее отрешенное лицо Паззла (которого она почти ненавидела), особенно его блестящий выпуклый как бы фарфоровидный зеркальный лоб. Паззл же, казалось, остро смотрел ей прямо в глаза со сцены – лениво, рассеянно, сладострастно. Готлиб вскинул лицо к потолку и начал:

Свободу! Свободу народу!

Вгоним осиновый кол в жопу буржуйскому Мегакомпьютеру,

Каждому голодному – по гигантскому куску хлеба,

Намазанного слоем свежего бутера!

Верните чистоту и холод нашей святой природе!

А буржуи пусть жуют свои галстуки при всем честном народе!

Да здравствует зарастание городов лесами!

Да здравствует возвращение мира, наполненного чудесами!

А вы, предприимчивые, что умнее других,

Вы получите в награду дырку от бублика и очко в свою жопу.

Все свое отвращение к вам выплесну в этом хип-хопе!

Земля не ваша! Она принадлежит Богу!

А ну убрал с нее свою сраную буржуйскую ногу!

Вкачивайте бабки в футбол – ясное дело Орава латентных пидоров в семейных трусах гоняет латентный череп на латентном могильном поле: Этот мудизм отвлечет от войн, революций, заставит забыть о воле.

Вкачивайте бабки в прогресс!

Пусть электронный робот щелкает еблом в эпицентре вашей залупы!

Это поможет вам стать калом вашей собственной таргет-группы.

Инвестируйте бабки в ремонт – он поможет забыть про прошлое

Он поможет забыть, что такое «плохое» и что означает «хорошее».

Ремонт убьет тайну пространства, придушит тайну времени смело

Свежесть керамической европлитки заставит забыть про ваше рас­падающееся бренное тело От европлитки у вас на кухне один шаг до европлиты на вашей могиле Один еврошаг и вы станете вонючей кучкой европыли.

Вкачивайте бабки в современное искусство

В изъебы самовлюбленных трупоебов, чтоб им стало пусто!

Вкачивайте бабки в новые автомобили

Пока вас самих танками к ебеням не раздавили!

Вкладывайте бабки в сетевой позорняк

Чтобы цивилизованно дрочить на экран,

А не ебать любимую как отсталый мудак.

От технокапиталлизма разит электронным сблевом

Растянутая на века агония, сопровождающаяся восторженным ревом!

Цивилизация технотрупов! Трупы из будущего шагают по нашей земле!

От этой пиздобратии не спрячешься, они везде.

Сетевой магазинчик «Апокалипсис» работает без передышки

Дешево убивает веру, надежду, любовь

И впридачу пришлет модную гробовую крышку.

Недорого стоит пиздаускас, он доступен широким слоям населения

Скоро вы получите его по электронной почте со скидкой – имейте терпение!

Весна приходит, словно сделанный полароидом

Снимок, запечатлевший схватку будетлянина с футуроидом

Глотка будетлянина перегрызена зубами футуроида

Он приходит на Землю с сиянием лазера, со скоростью астероида

На задворках детского сада, где объявлен карантин,

Где зараза, досада – умирает Тин-Тин.

Умирает Тин-Тин – да и хрен бы с ним!

Умирает Тин-Тин – да и хрен бы с ним!

Умирает Тин-Тин – да и хрен бы с ним!

– Паззл! Давай Сагу! – орали из зала.

Паззл прошелся по сцене, шаркая ногами в грязных белых кроссовках.

– Правду любишь говорить, Готлиб? – спросил он вяло. – Смелый ты парень, видать.

В чей хуй впился твой пиздеж за правду, когда в душе и космосе сплошной беспредел? Ну, пернешь разок не по лжи, глядь, а ты уже не у дел! Так и вся твоя жизнь проносится мимо как поезд скоростной Идущий от станции «Тупой» до станции «Отстой». Никакая правда не заменит тебе любовь, а любовь это ложь – ты что, не врубился, пацан? Или ты свой мозг оставил на антресолях, где спит вонючий бабушкин чемодан? Слушай, ложь – Божье Ложе! Ложь больше правды на правду похожа.

Ложь сильнее правды, глубже и строже!

Ложь это глюк, любовь это трип.

Relax. Do nothing, мазафака. Just sleep.

Ин йор дримз ю вил оупен беттер ворлд, зе нью вей ту зе Фьюча

А может, тебя иначе проглючит.

Я не люблю писать романы, переводить экологически ценную бумагу Лучше я просто расскажу вам Великую Сагу.

Паззл отвернулся от Готлиба, и внезапно его сонный черный взгляд уперся прямо в глаза Зульфии.

Резиновый фаллос, розовые трусы

Меховые наручники, портреты мучеников,

Пушистые носки.

Ты стряхнула меня как пепел со своей сигареты,

Я заставил себя забыть твои сладкие минеты

Береги свою свободу, извращай свою природу!

Свою влажную норку вращай вращай!

Свою ёбнутую природу извращай извращай!

Прущие точки сочатся точно

Твои сосочки они как цветочки

Тебя сегодня я выебу точно!

Ебу животных, мужчин и женщин

Короной мученика мой путь увенчан

Я мученик глючный, выпученный

Мои страданья на теле высечены

По моей душе человечество наносит удары,

Но я отвечу атомным угаром,

Порно-ударом!

Порно-угар это Божий дар!

Моя сперма лечит душу наверно

На твои ручки надену наручники

Милая сучка, мы с тобою везунчики

Лижу твои соски, а ты мою колбасу соси

Маленькая мушка, я твой паук

Соси мою колбасу, она докторская

Я - доктор наук!

Мы с тобой познакомились в исследовательском институте

И теперь я твой розовый путти.

Пишу конспекты на твоей жирной жопе

Все твои тайные извращения выплесну в этом хип-хопе!

Упрекают в злобе, я – порно-лобио

Мы с тобой устроим оргию в лобби,

Положи свой лобок мне на лобик!

А я спермой залью твой тесный телесный гробик!

Твоя пизда это гроб для моего хуя

Шепчу ему «Покойся с миром!»

А тебя я залью своим кефиром!

Засуну в тебя свой огромный писюн

Ты мой ласковый нежный крикун!

Я ебу всех пока на мне мой мех!

Грубые мысли, нежные писи

Как бы не растеряться в этой ледяной выси!

Я изврат-мистер, ты изврат-миссис,

Возьми в свой ротик мой огромный писис

Соси, соси, пока тебе сосется,

Пока весь космос в твою пизду не ворвется!

Я стану ракетой слизистого царства

Я царь и бог вагинального пространства

Войду в анал, мне открыт этот канал

Анал орал! Орал анал!

Он долго орал.

Возьми свою кошку, выеби ее в меховое лукошко

А потом мы ее потрахаем немножко

Пойми чувак, это правда и быль

Вчера я врубился в продавца куры-гриль

Ебал его, а также куру немножко

А потом нам троим случайно встретилась кошка

Она сначала царапалась, мяукала, не давала сучка

Но потом все же началась гигантская случка!

Вспышка, мышка, смычка, глючка, ползучка…

Это тебе, мироздание, от нас гигантская взбучка!

Порнокентавр чёрный как мавр

Котика в попу, котика в ротик

Фотик! Фотик! Дайте мне фотик!

Я эти фотки в интернет солью,

Пусть все завидуют,

Знают как я живу.

Нежная дева, раскрой свой веер,

Это работает порноконвейер.

Предел моих мечтаний это котик Барсик,

Во время оргазма он летает на Марсик.

Том и Джерри в космос открыли железные двери.

Не ссы, не ссы! Срывай трусы

И прямо здесь на пол поссы,

А хочешь здесь на стол посри

Главное это то, что у тебя внутри!

Чужой бред на хуй посылай, свой бред всем втирай!

Мой бред несет свет!

Твоя пизда это прожектор перестройки

Своим хуем ебу твои дойки

Выебу тебя так, что будет дыра в твоей койке!

Поставлю свечку тебе прямо в жопу –

Дойдет до сердца огонь хип-хопа!

Станет мелом белым тело на холодном ветру твоего беспредела!

Я не один, я съел пенталгин,

А потом аспирин! А еще жирный блин!

Бля, Сашок, это шок! это реальный заворот кишок!

Эй, урод, быстро взял в рот!

Я тебе не человек, я конкретно стремный чебурек!

Я обосрался потому что я один остался

Я терпел и старался, но блядь доигрался!

Такая хуйня, поймите меня!

Вижу вагина слегка неформальна, Хм, йоу, войду в нее оригинально Твою вагину ебу через жопу Это мой ответ филадельфийскому хип-хопу! Я сейчас ебу Еминема У него именины: вот это тема! У него по лицу стекают морщины Его за щеки трогали мужчины Меня возбуждают американские мужчины Мой хуй строго торчит из ширины! Эй, быстро гоните сюда свои шины! У меня накопились конкретные излишки Люблю ебать горячие покрышки. Люблю Архыз и салат и насрал в винегрет Я надеюсь ты запомнил: мой бред это свет!

Я король королевского минета! Я принц обосранного винегрета! Мне подавай хоть ребенка, хоть деда Буду ебать с утра до обеда Они узнают реального мэда! Урод леди-бой мой с детства герой Его портрету я делал минеты Где ты мой мальчик иль девочка, где ты? А так простой парень Рубашка, найк-кеды Но в земле они оставляют непростые следы! Живу на Смоленке, трусь жопой об забор В канализационные люки сую свой прибор – Конечно о любви идет разговор! Тупой мудак наслал глючный тупняк Но твоя защита моему хую открыта Был простой парень, теперь будешь корыто А потом станешь гнилью в земле зарытой

Гнилью дебильной, гнилью тактильной,

Гнилью манящей, жизнью настоящей!

Наше спасение это всех мертвецов воскресение!

Кончай на могилы, милый, они восстанут конкретно

Получишь пизды в стиле ретро!

Зульфия Заирова так и не узнала, кто победил в этом состязании. Перед ней вдруг все разлетелось на яркие блестящие гладкие керамические осколки, и эти осколки исчезли в космической тьме

2011

1 —

3280

Автор