Упраздненный индивид. Неудобство культуры в эпоху психической и социальной дезиндивидуации

Бернар Стиглер

Упраздненный индивид. Неудобство культуры в эпоху психической и социальной дезиндивидуации1

Перевод с французского Алины Лежениной

Гипермаркет

Политическая экономия «духовных ценно­стей» – это либидинальная экономия, в которой какая бы то ни было «ценность» может стать таковой лишь для субъекта, способного желать. Ценность ценна лишь постольку, поскольку она вписана в маршрут желания, желания, неиз­менно обращенного к чему-то, что не может быть сведено к исчисляемости, конвертируе­мости всех ценностей.

Иначе говоря, ценность ценна лишь постольку, поскольку она не имеет цены, не может быть полностью просчитана, она всегда содержит в себе сопротивляю­щийся исчислению остаток, который делает возможным движение различения, в котором только и возможна циркуляция ценностей, их обмен. Речь идет о ценностях лишь там, где они действительно включены в цепь индивидуаций и трансиндивидуаций, непосредственно затра­гивающих сингулярности.

Тогда как в политической экономии гиперин­дустриального общества любая ценность должна быть полностью исчисляемой, иначе говоря, любая ценность обречена на полное обесцени­вание. Таков сегодняшний нигилизм. Таковы условия сегодняшнего нигилизма. Проблема не в том, что личность современного потребителя обесценивается, ведь ее рыночная ценность, например, ее life time value должны быть полно­стью просчитываемыми, но в том, что потреби­тель обесценивает самого себя или, точнее, он сам подвергает себя дезиндивидуации.

В семнадцать лет серьезность не к лицу.

А. Рембо

Хочешь утопить собаку – найди у нее бешенство.

Французская пословица

Бернар Стиглер

В подобном обществе, обществе ликвидации желания, – того самого желания, которое состав­ляет единственную основу тех либидинальных связей, благодаря которым это общество суще­ствует, – ценности обречены на уничтожение, а вместе с ними и те, кто пытается просчитать цену ценностей... Вот почему само это общество представляется составляющим его меланхоли­зированным индивидам как обесцененное. Вот почему это общество лихорадочно, шумно и демонстративно производит все новые и новые «ценности», которые годятся лишь на роль сла­бого, сомнительного утешения. Таков удел обще­ства, которое больше не любит самое себя.

Сценой для этого обесценивания становится не просто «рынок», но гипермаркет, харак­терный для гипериндустриальной эпохи, в котором товары, маркированные штрихкодами, неизменно поспевают just in time… В одном из таких торговых центров, в Сен-Максимине, Патрисия и Эммануэль Картье проводили каждые выходные со своими детьми. Вплоть до того дня, когда они решили убить своих детей, чтобы, как объяснил их отец, те «переселились в лучший мир». В нашем мире их не ждало ничего, кроме отчаяния, и это отчаяние было таким бездонным, что оно заставило Патрисию и Эммануэля Картье ввести своим детям смер­тельные дозы инсулина.

«Умереть должны были мы все»...

Адвокат истца, мадам Лабюрт, укоряла обви­няемых за то, что они слишком много курили, давали детям слишком много кока-колы, поку­пали им слишком много видеоигр...

Погрязшие в долгах Картье (обладатели при­мерно пятнадцати кредитных карт), решили, подобно тому, как родители мальчика-c­пальчик решили бросить своих детей в лесу, ввести своим детям инсулин, а потом совер­шить самоубийство. Они собирались таким образом «переселиться в лучший мир». Инъекция унесла жизнь одной из их дочерей, остальные дети выжили.

Должны ли мы сделать вывод, что Патрисия и Эммануэль Картье не любили своих детей? В этом у нас нет никакой уверенности. В чем мы можем быть уверены, так это в том, что они жили в мире, в котором любовь невозможна – мире, который внушает своим обитателям, что «любить» значит «покупать», и что все на свете продается и покупается.

Любовь – это не просто аффект, это изыскан­нейший способ научиться жить. И этого умения жить члены семейства Картье были лишены: дети лишаются возможности сконструировать свой «семейный роман», идентифицироваться с родителями, и единственным объектом их идентификации стали объекты потребления. Единственным жизненным ориентиром роди­телей был ничем не сдерживаемый консьюме­ризм. Родительская любовь, которая могла бы дать их детям возможность вступить в соци­альную связь, оказалась невозможной.

Мы живем в мире всеобщей нелюбви. Наша современность не любит самое себя. Мир, который себя не любит, – это мир, который не верит в собственное существование. Мы можем поверить лишь в то, что мы любим. Именно эта нелюбовь отравляет его атмосферу, делает ее столь удушающей, именно эта нелюбовь наполняет сердца его обитателей тревогой. Гипермаркет, единственная «объективная реаль­ность» эпохи – это не то место, где возможна любовь.

Эмануэль и Патрисия Картье думали, что очередная приставка для видеоигр или теле­визор сделают их детей счастливыми. Но чем больше они покупали, тем более несчастными становились и они, и их дети. И чем несчастнее они становились, тем больше они покупали, тем больше яд сверхпотребления отравлял их. Со дня их свадьбы, со дня основания этой семьи общество внушало им, что «нормальная совре­менная семья» – это семья, которая все время потребляет, и именно в этом потреблении и состоит ее нормальное, современное счастье.

Эммануэль и Патрисия Картье, осужденные на десять и пятнадцать лет тюремного заклю­чения соответственно, являются жертвами в той же мере, что и палачами. Возможно, они действительно должны были быть осуждены. Но этот приговор не имеет смысла без анализа всех смягчающих обстоятельств этого дела, без другого приговора, который осудил бы саму структуру общества, делающего подобные пре­ступления возможными.

Интоксикация/Дезинтоксикация

Потребление – это интоксикация, в наши дни это становится очевидным. Особенно после прочтения статьи Эдуарда Лоне, посвященной процессу над четой Картье.

Картье жили неподалеку от Сен-Максимина, самого большого торгового центра в Европе, – одновременно Эльдорадо и полоса отчуждения, где сталкиваются излишество и нищета. Рынок и ничего кроме рынка, лишь маленькие дозы адреналина, вызванные покупкой очередного телевизора или дивана.

Это немедленное, неотложенное, неопосре­дованное ни фантазмом, ни принципом реаль­ности, потребление объекта, потребление самой жизни, не порождает ничего, кроме страдания и отчаяния. В обществе потребления правит глубокое недовольство. Впрочем, мы не можем позволить себе обманываться относительно этого недовольства: недавние социологические исследования говорят о появлении фигуры «альтернативного потребителя», о снижении спроса на товары категории люкс, о появлении движений против рекламы и так далее, и так далее.

В действительности, эти «альтернативные потребители», то есть люди, заявляющие о своем недовольстве обществом потребления, о желании жить по-другому, являются скорее гиперпотребителями, они потребляют больше, чем остальные социальные группы. Так что это «недовольство» является для общества потре­бления ложной плохой новостью.

В том, что те, кто сами являются гиперпотре­бителями, обличают общество потребления, нет никакого парадокса. Точно так же из опроса, который журнал «Телерама» посвятил при­вычкам французских телезрителей, выясняется, что 53 % респондентов находят предложенные им телепрограммы отвратительными и, есте­ственно, продолжают смотреть их.

Здесь нет никакого противоречия, ведь в обоих случаях речь идет о зависимостях. Как и в случае с наркотиками, человек, оказав­шийся в «системе», может осуждать ее, но не может отказаться от того вещества, которое уже не приносит ему ничего, кроме стра­дания. Потребление превращается в тяжелый наркотик, оно разрушает не только желание индивида, но и его влечения – после того, как уравновешивавшее, связывавшее эти влечения желание было уничтожено.

К тому же, в гипериндустриальном обществе любая форма социальной связи превращается в сервис. Эффекты психической дезиндивиду­ации повторяются и на уровне социального. Психическая индивидуальность невозможна без трансиндивидуального, коллективного, без включенности в социальную связь, и наоборот: социальная связь невозможна без субъекта. Когда все превращается в сервис, социальная связь также сводится к рыночным отноше­ниям, к потреблению рекламы и саморекламе.

Коллектив, будь то семья, или какая бы то ни было политическая, национальная, религи­озная группа, больше не обещает какой-то иной перспективы, не несет в себе обещания иного будущего. Он кажется абсолютно лишенным содержания, это то, что философы называют кенозисом; единственным содержанием уни­версального становятся рыночные отношения и технонаука, которая благодаря этим отноше­ниям распространяется по всей планете – до такой степени, что ни Республика, ни то, что должно, как предполагается, заменить, или спасти, или обновить ее, например, Европа, не вызывает ни желания, ни любви.

Упраздненные индивиды

Гипериндустриальное общество интоксици­ровано, и вопрос о его дезинтоксикации – важ­нейший политический вопрос. Интоксикация вызвана тем пресыщением, которому подвержены, прежде всего, так называемые высшие нервные функции, будь то способность суждения, воспри­ятие или воображение, то есть интеллектуальная, аффективная и эстетическая жизнь. Именно здесь находится источник всей современной духовной нищеты. Назовем эти типичные для гиперинду­стриального общества формы страдания когни­тивной и аффективной пресыщенностью.

Существует когнитивная пресыщенность (ученые уже более десяти лет изучают так называемый cognitive ovreflow syndrom, эффект которого для сторонников теории познания как простого потребления информации явля­ется парадоксальным, а именно: чем больше индивид потребляет информации, тем меньше он знает), существует и пресыщенность аффек­тивная. Подобно тому, как когнитивная пресы­щенность упраздняет способность и желание знать, аффективная пресыщенность упраздняет аффективную жизнь индивида как таковую.

Подобно тому, как большие города гипе­риндустриальной эпохи, от Токио до Лос­Анджелеса через неизбежный отныне Шанхай, задыхаются в автомобильных пробках, обуслов­ленных тем, что их жители покупают слишком много машин, современная субъективность задыхается под гнетом пресыщенности.

Аффективная пресыщенность, которая, несомненно, была одной из причин трагедии в семействе Картье, эта всеобщая апатия испол­нена тоскливого предчувствия смутной угрозы, вроде той, что исходит от чудовищных юных героев «Слона» Гаса Ван-Сента.

В Японии, где я нахожусь сейчас, в момент работы над этим текстом, эта психическая и социальная дезиндивидуация властно заявляет о себе: многочисленные passage a l’acte, не вызы­вающие у совершивших их индивидов ни чув­ства вины, ни раскаяния, ни вообще какого бы то ни было аффекта. Так, два молодых убийцы (жертвами одного стала пожилая женщина, другой убил нескольких детей детсадовского возраста), выступая в суде, утверждают, что не испытывают в связи с тем, что они совершили, ни сожаления, ни раскаяния.

Еще одна форма этого социального само­упразднения молодых – это феномены хикико­мори и отаку.

По некоторым данным, количество хики­комори в Японии составляет около миллиона человек. Мы говорим о сотнях тысяч совсем юных людей, которые полностью изолированы от внешнего мира, все их контакты сводятся к минимальному общению с членами их семей.

«Мы были вынуждены переехать, так как оставаться в одной квартире с моим сыном стало опасно», – рассказывает господин Окуяма. Несмотря на все попытки родителей установить контакт с сыном, это не представляется воз­можным: «Я пытаюсь видеться с ним раз в неделю, и каждый раз я пытаюсь с ним пообщаться, но это сложно: мой сын общается при помощи оскор­блений и нечленораздельных звуков. Потом, мне страшно: он вдвое сильнее меня».

Случается, что хикикомори, исключенные из системы образования, совершают passage a l’acte, который пополнит собой очередную кри­минальную хронику в местной газете:

В 2000 году семнадцатилетний юноша, живший затворником после того, как он стал жертвой издевательств в школе (иджиме), захватил автобус, угрожая водителю кухонным ножом, и убил одну из пассажирок.

Молодых людей, которые живут в закрытом виртуальном мире компьютерной игры или анимэ, называют отаку. Встреча с себе подоб­ными, с другими отаку, возможна для них в пределах этого мирка. Рю Мураками в своем недавнем романе «Паразиты» описывает, как такой подросток, избегающий столкновения с реальностью, конструирует себе альтернативный мир, вдохновленный мангой и анимэ. Доступ к этому миру возможен благодаря многочисленным гаджетам, все более и более изощренным, кото­рыми пичкает этих подростков японская техно­индустрия. Эти дети проводят большую часть своего времени наедине с компьютером или при­ставкой и почти не выходят из дома.

Некоторые отаку создают себе культ вокруг того или иного объекта, чаще всего объекта потребления. Один из них собирает в своей комнате старые компьютеры, купленные через интернет, другая собрала коллекцию из нескольких сотен сумок Chanel. Иные такие культы, пусть и не связанные с объектами потребления, все равно вызывают беспокой­ство, как, например, культ вокруг личности Тицзуо, лидера секты Аум синрикё, виновника террористической атаки при помощи газа зарина, унесшей жизни двенадцати людей, в токийском метро в мае 1994 года.

Мы, городские жители, вернее, те немногие из нас, кому повезло жить в центре одной из метрополий, а не в полосе отчуждения на ее окраинах, c каким-то лихорадочным энту­зиазмом ведем ежедневную борьбу за свое духовное выживание: мы посещаем музеи, вер­нисажи, концерты и артхаусные кинотеатры. Но мы страдаем от той же пресыщенности, что и остальные потребители, участвуем в той же погоне за все новыми объектами, которые предлагает нам культурная коммерция.

Словно бы речь идет о еще одной форме аддикции. Словом, у нас нет никакой надежды на восста­новление того медленного времени, времени подлинного художественного опыта. Любитель искусства превращается в потребителя объ­ектов «культурной коммерции».

Гиперактивные

Проведенное Inserm2 исследование, в значи­тельной мере вдохновленное американской клас­сификацией болезней и «междисциплинарным» корпусом, который включает в себя психиатрию, психологию, эпидемиологию, когнитивные науки, генетику, нейробиологию и этологию, посвящено детям, которых Inserm предпочитает называть «детьми с расстройствами поведения». Важное место среди таких расстройств занимают расстройства внимания и гиперактивность. Неудивительно: внимание, как некогда заметил Рифкин, – это один из самых высокоценимых в гипериндустриальном обществе товаров.

Ведь внимание – это отнюдь не только ког­нитивная функция, но и то социальное каче­ство, о котором идет речь, когда мы говорим, например, что тот или иной наш знакомый «внимательно относится к окружающим». В обществе, где всеобщая пресыщенность и все­общая нелюбовь закономерно сопровождаются ослаблением социальных связей, нет, пожалуй, другого такого дефицитного продукта как вни­мание – разве что, современная манера «при­влекать внимание» уничтожает саму нашу спо­собность быть внимательными.

Вот почему к исследованию Inserm, изобретаю­щему эти «поведенческие расстройства», вдохнов­ляясь классификациями американского образца, нужно относиться с осторожностью: они игно­рируют тот факт, что в современном обществе внимание стало товаром. Термин «поведенческие расстройства», который обозначает поведение, нарушающее социальные нормы, превращает его в психическую болезнь, протекание которой сопро­вождается различными симптомами, например, уже упомянутым дефицитом внимания или «вызывающим оппозиционным расстройством».

Страдающие такими расстройствами дети также склонны к депрессиям и попыткам суицида.

Как утверждают исследователи, им удалось научно доказать связь между диагностикой этого расстройства и следующими случаями: наличие других родственников, страдающих поведенческими расстройствами; наличие род­ственников с тенденцией к девиантному пове­дению, слишком молодая мать, употребление членами семьи психоактивных веществ и т. д.

Основываясь на этих данных, группа экс­пертов предлагает выявлять семьи, в которых присутствуют факторы риска, и начинать пре­вентивные меры еще во время беременности. Также исследователи предлагают проявить целевое исследование в группах риска (тюрьмы, население неблагополучных районов).

Утверждая, что причиной заболевания является генетическая предрасположенность, исследователи также собираются глубже изу­чить сопутствующие факторы риска, а именно родительское влияние.

Если в заключение исследования стерили­зация представителей неблагополучных слоев населения все же не предлагается, мы не можем не вспомнить, как в Соединенных Штатах Америки, руководствуясь подобной логикой, операции по стерилизации неблагонадежных граждан проводились вплоть до Второй мировой войны. Лишь пережитый ужас перед нацист­скими преступлениями заставил американских медиков отказаться от подобной практики.

Почему бы этим исследователям, если их интересует проблема дефицита внимания у современных детей, не изучить вместо этого современные техники «захвата внимания» и их влияние на развитие ребенка?

Процесс психической и социальной инди­видуации сверхдетерминирован процессом технической индивидуации, особенно в эпоху, когда техника стала системой когнитивных и культурных технологий, то есть тем, что я и мои друзья из Ars Industrialis называем тех­нологиями духа. Дисфункционирование про­цесса психической индивидуации должно стать в большей мере предметом социопатологиче­ского, чем психопатологического исследования.

От психопатологии к социопатологии

Существование новых форм психопатологии, в современной Японии, например, признано в том числе и психиатрами. Эти новые психо­патологии появляются там, где имеют место социопатологии, иначе говоря, большие поли­тэкономические проблемы.

К тому же, сама по себе психическая «уяз­вимость», даже если мы мыслим ее как увечье, недостаток, часто, если и не всегда, стано­вится причиной формирования ярких, сингу­лярных индивидуальностей – благодаря всем известным и в то же время бесконечно зага­дочным процессам компенсации. Вспомним здесь безумие Гельдерлина, Нерваля, Арто, Ван Гога и многих других3.

Дискурс, на который опирается агентство Inserm, подобными вопросами не интересуется. Исследователи Inserm руководствуются норма­тивной и гигиенистской концепцией функци­онирования – как человеческой психики, так и жизни вообще. Размышления Кангийема о нормальном и патологическом были бы им абсолютно непонятны.

Тем не менее, исследование Inserm, хоть и c большой осторожностью, но упоминает о том, что основным вопросом относительно возник­новения патологии является вопрос о языке; согласно Inserm, проблемы в речевом развитии ребенка не дают ему развить соответствующие социальные навыки, что, в результате, вынуж­дает его прибегать к защитным реакциям.

Тем не менее, основной рекомендацией экс­пертной группы становится, в конечном счете, проведение клинических тестов для создания новых медикаментов.

Итак, для чего все это делается?

Не имея возможности в очередной раз превозносить чудодейственные свойства риталина, веще­ства, которое было призвано лечить амери­канских детей от гиперактивности и стало объектом громкого процесса, эксперты Inserm предлагают «превентивно» лечить детей, предположительно принадлежащих к «группе риска» – лечить, расширяя рынок сбыта для фармакологических компаний, надевая «хими­ческую смирительную рубашку» на детей и не задаваясь вопросом о социальных патологиях.

Поведенческие расстройства – следствие современной генерализованной дезиндивиду­ации, они вызваны отнюдь не генетическими причинами, хотя они и имеют под собой гене­тическую основу. Раздражительность и общи­тельность имеют под собой одну и ту же гене­тическую основу.

Кант в «Идее всеобщей истории во всемирно­гражданском плане» называл этот внутренне присущий человеку антагонизм между соци­альным и асоциальным в нем двигателем раз­вития человеческого общества. Человеку свой­ственно «желание принадлежать» к социальной группе, ведь эта принадлежность позволяет ему почувствовать себя «больше, чем человеком».

С другой стороны, ему же свойственна и тяга к сепарации, к изоляции от сообщества себе подобных (японское слово «хикикомори» проис­ходит от слова «изолировать»). Поблагодарим же природу, которая создала наш дух таким, чтобы у нас почти не было шансов на примирение с самими собой – без этого все лучшее, что зало­жено в человеке, было бы обречено на вещий сон. Человек хочет покоя, но природа лучше его знает, что ему нужно, и хочет раздоров.

Любая культура, любое искусство, также как и самое прекрасное общественное устройство, являются также и плодом этого антагонизма, извечной человеческой асоциальности.

При помощи такого представления об анта­гонизме социального и асоциального Кант артикулирует психическое и коллективное. Это то, что все эти классификации по американ­скому образцу и следующие из них гигиенист­ские практики хотели бы взять под контроль, сделать полностью исчисляемым.

Человек – это бытие в становлении, и его главное богатство составляют его недостатки.

Эксперты из Inserm хотят полностью исключить какие бы то ни было недостатки, они хотят пре­вратить психическую жизнь человека в процесс без сбоев. Но такой процесс был бы также и про­цессом без желания – ведь желание вызвано к жизни именно таким сбоем, таким недостатком: нехваткои. объекта.

Процесс без желания был бы, на самом деле, полностью иррациональным, он привел бы к созданию общества химических смирительных рубашек и электронных браслетов, или к политическому террору – а возможно, и к тому, и к другому. Ведь человеческое существо без желания – это существо, чьи разрушительные влечения сдерживает только физическая угроза.

В том, что касается патологической непосед­ливости, которой страдает общество, которое не любит самое себя и в котором правит глу­пость, то она порождена той же системой, которая включает в себя эти поведенческие терапевтические практики: системой индустри­ального популизма, который превращает вни­мание в товар, и в то же время сам провоцирует у включенных в него упраздненных индивидов этот дефицит внимания.

У неусидчивых современных детей, к сча­стью для них, есть недостатки. Но их желание отвлекается от объектов любви, от объектов идеализации и сублимации любви, будь то их собственные родители или какие бы то ни было социальные объекты (ни любви к Знанию, ни уважения к социальным институтам), и направ­ляется на объект потребления. Их влечения становятся неукротимыми, агрессивными, мучительными. Дети больше не любят своих родителей, но и родители больше не любят своих детей: у них на это нет средств.

Зато эти дети требуют еще и еще – виде­оигр, кока-колы, одежды, и родители, под тем же давлением, под которым находится совре­менное общество в целом, не могут им отка­зать. Именно в этих обстоятельствах Патрисия и Эмануэль Картье пошли на преступление, причем, подобно лондонским камикадзе, они считали себя мучениками и надеялись после совершенного переселиться в лучший мир.

Я настаиваю на том, что эти обстоятельства являются для четы Картье смягчающими. К этому я хотел бы добавить, что анализ меха­низмов захватывания внимания и побуждения к потреблению в целом, то есть анализ причин «поведенческих расстройств» нашей эпохи, должен быть направлен не на поиск виноватых (стоит задаться также и вопросом о том, каким понятием о справедливости мы руководству­емся в гипериндустриальную эпоху), а на поиск возможности преодоления этой ситуации, возможности нового политического высказы­вания, на поиск нового горизонта надежды.

У этого спектра проблем гипериндустриальной эпохи есть и еще один аспект. Речь идет о том, что я в другом месте назвал «комплексом Антигоны». Все эти вопросы отсылают нас к понятиям, к вопросам о справедливости, праве, законе.

Желание юных людей заряжено не только некон­тролируемой энергией влечения, но и «гиперак­тивностью» сверх-я. Когда этому желанию нет места в обществе, оно принимает крайне опасную форму фантазмов о мученичестве.

Наркозависимость как идеал общественного устройства

Заключение, к которому приходит Inserm, – заключение о необходимости медикаментозной терапии недовольства культурой, выглядит особенно катастрофичным, если мы вспомним, к чему подобная логика привела в Соединенных Штатах Америки.

Во время процесса против фармакологи­ческой компании, выпустившей на рынок риталин, диагностика синдрома дефицита внимания и соответствующей терапии была поставлена под вопрос. Риталин (метилфе­нидат), действующее вещество которого по своей структуре близко амфетамину4, пропи­сывается в огромном количестве случаев. По большому счету, рекомендации по его исполь­зованию столь широки и расплывчаты, что любой непоседливый или рассеянный малыш становится потенциальным потребителем риталина. В результате, количество рецептов на риталин, выданных американскими врачами, возрастает в шесть раз с 1989 года по 1996.

Совпадение: риталин попадает на рынок в том же году, в котором поженились Патрисия и Эммануэль Картье.

В Америке риталин был запрещен к продаже – после громкого судебного процесса и после того, как его употребление привело к нескольким смертельным случаям. Я хочу, чтобы меня поняли: в Америке это вещество было рекомен­довано таким же экспертными группами, как та, что провела исследование для Inserm, – и эти экспертные группы жестоко ошибались.

В некоторых штатах (в Виржинии, Северной Каролине и Мичигане) от десяти до пятнад­цати процентов детей школьного возраста регулярно принимали «пилюли послушания» – обычно после того, как «расстройство пове­дения» было выявлено у них школьными учи­телями, которые направляли ребенка к врачу.

Химический контроль над подростками при­обрел ужасающие масштабы. Семейная пара из Олбани, штат Нью-Йорк, приняла решение о прекращении лечения – их семилетний сын плохо переносил лекарство. Социальные службы занялись этим случаем, пара предстала перед судом за неисполнение родительских обя­занностей. Решением суда они были обязаны возобновить лечение.

В январе прошлого года (2000) семейная пара из Огайо подала в суд на корпорацию Сиба Гейджи Кемикалс – после смерти их одиннад­цатилетней дочери, получавшей лечение рита­лином и умершей после сердечного приступа. Вскрытие показало, что коронарные сосуды одиннадцатилетней девочки были в том же состоянии, что и людей с многолетней кокаи­новой зависимостью...

Скрытым образцом, моделью, идеалом подобной системы общественного контроля, системы, которая отказывает в существовании любой психической и социальной индивиду­ации, является наркозависимость. «Дефицит внимания» – это не психическая болезнь, которой страдает ребенок, это болезнь самого гипериндустриального общества. Это общество не уделяет достаточно внимания своим детям, но в то же время делает все, чтобы захватить и направить их внимание преимущественно на объекты потребления.

Диагноз очевиден, и он внушает ужас.

 

 

  • 1 Этот текст – отрывок из четвертой главы второго тома книги Бернара Стиглера Mecreance et discredit (Ed Galillee). Этот отрывок был опубликован отдельно в каче­стве рабочего документа в процессе подготовки группы Ars Industrialis «Страдание и потребление» (25 февраля 2006 года). Публикуется c сокращениями.

 

 

 

 

  • 2 Institut national de la sante et de la recherche medicale, Inserm – государственное исследовательское учреждение во Франции, относящееся одновременно к Министерству Здравоохранения и Министерству Науки.

 

 

 

 

  • 3 В другом тексте я уже говорил о том, как увечья и инвалидности помогают порой сформироваться арти­стическому или научному гению. Так парализованные пальцы Джанго Рейнхардта помогли ему изобрести совре­менную джазовую гитару. Не забудем здесь и о глухоте Томаса Эдисона (прим. автора).

 

 

 

 

  • 4 Амфетамин – это психоактивное вещество, способное вызвать сильную зависимость. Механизм действия основан на выбросе нейромедиаторов, дофамина и норадреналина, т. е. его действие напоминает действие кокаина.

 

 

1 —

4963

Автор