Беседа Эльвио Факинелли и Сержио Бенвенуто. «Невозможность» обучающего анализа

Беседа Эльвио Факинелли и Сержио Бенвенуто

«Невозможность» обучающего анализа1

Перевод с английского Елизаветы Зельдиной

Сержио Бенвенуто

Вы состоите в Итальянском Психоанали­тическом Обществе (SPI) и в Международнои. Психоаналитическои. Ассоциации (IPA). В SPI, как и в других отделениях IPA, существует иерархическая система, которая ранжирует своих членов от кандидатов к партнерам, а затем деи.ствительным членам...

Эльвио Факинелли

Я действительно принадлежу к SPI, но только как партнер. По факту, половина дей­ствительных членов также являются обуча­ющими аналитиками...

Вы известны своим враждебным отношением к роли обучающего аналитика...

Несколько лет назад на ассамблее SPI я предложил упразднить роль обучающего ана­литика. Я сделал это отчасти потому, что роль обучающего аналитика не является, ну или, по крайней мере, не была даже повсеместно установленной во всех обществах, являющихся частью IPA. Потом для исследования этого вопроса была создана комиссия, которую я возглавлял на протяжении двух или трех лет – по истечении которых она была распущена, так ничего и не совершив. С тех пор дела только ухудшились, и Общество стало еще более иерархическим!

Хотя, даже после этого я все еще не хотел уходить из SPI, поскольку здесь мои корни: Мусатти2, знаете ли, был моим аналитиком, и возможно, остатки переноса, или, можно сказать, привязанности, держат меня здесь, как и желание избежать статуса изгнанника. Остался я, тем не менее, с реше­нием не подниматься по карьерной лестнице, но упорствовать в «латеральной» позиции пар­тнера. Такая провокация, если хотите, которую некоторые болваны, проходившие мимо меня в движении по этой иерархической лестнице, так меня и не поняли. А для меня это согласуется с той позицией, которой я всегда придерживался по отношению к сообществу.

Как можно войти в SPI? И как происходит движение по этой карьерной лестнице?

Каждый год нужно платить членский взнос, как и в любом другом клубе. Если кто-то не платит, через несколько лет он считается ушедшим в отставку. Но очень немногие дей­ствительно отступают. Чтобы перейти с одного уровня на другой, нужно представить серию случаев, и таким образом постепенно подняться по этой лестнице от кандидата к партнеру, затем к действительному члену и, наконец, обучаю­щему аналитику. В ходе этого маршрута прак­тически все – и особенно те, кто ближе к вер­шине лестницы, – подлежат ряду условных критериев присоединения. Лично я никогда не предпринимал необходимых шагов, чтобы выйти за пределы статуса партнера. Продолжал писать и публиковаться самостоятельно, отка­зываясь принимать участие в подобной игре и подвергать себя процедурам, в которых настолько сходятся бюрократия и инфантилизм.

Если Вы настолько несогласны с подобной структурой, почему предложение касалось только упразднения роли обучающего анали­тика, а не реструктуризации всего процесса?

Потому что различение между теми, кто работал аналитиком год-два, и теми, кто делал это на протяжении пяти, семи или более лет, не кажется мне лишенным смысла. То, что по-прежнему зовется «обучающим анализом», действительно должно проводиться опытным аналитиком, который, однако, не должен при­надлежать к корпорации обучающих анали­тиков.

По завершении своего анализа жела­ющий присоединиться к психоаналитическому сообществу должен подать свое заявление, а сообщество должно свободно принять его или отвергнуть. И однажды войдя в сообщество, аналитик входит полностью, и не зависит от необходимости продолжать набирать всё больше и больше очков на пути. При этом, в идеале, сам аналитик не должен подвергаться оценке или контролю со стороны институции.

Очень часто присутствует, даже если оно редко проявлено, желание быть частью уста­новленного порядка. Желание обучающего аналитика функционировать в качестве шлюза в психоаналитическом сообществе должно быть минимальным, и само по себе должно стать предметом аналитического исследования. А получается наоборот – само существование привилегированного круга обучающих аналитиков наделяет анализ своего рода предварительным одобрением, этакой гарантией, дающей вместе с тем и право войти в сообщество – что является помехой самой процедуре анализа.

И это будет так независимо от того, вовлечен ли обучающий аналитик напрямую в процедуру приема, или нет (как это происходит в ита­льянском сообществе). Сам же обучающий аналитик, именно из-за своего привилегиро­ванного статуса, слишком часто обеспокоен тем, будут ли его студенты или протеже при­няты. И это радикальным образом фальси­фицирует аналитический процесс. Возможно, вместо «обучающего анализа» мы должны использовать термин «псевдо-анализ» и счи­тать его одной из многих форм псевдо-ана­лиза, существующих сегодня.

Ваше предложение упразднить роль обучаю­щего аналитика заканчивается постановкои. самого понятия обучающего анализа под вопрос. К примеру, в однои. из юнгианских ассоциации. в Италии подобные Вашеи. позиции преобладают: у них нет разделения между обучающим ана­лизом и обычным анализом. Некоторые юнги­анцы вообще говорят, что так называемыи. обучающии. анализ является мошенничеством...

Я поддерживаю этот парадокс: каждый личный анализ представляет собой обуча­ющий анализ в том смысле, что если анализ продолжается, пациент неминуемо прини­мает позицию аналитика. Если вы обучаетесь ремеслу, вы будете способны делать с ним все, что захотите, станете вы аналитиком, или нет, и разница задается только одним: что ваш анализ будет называться обучающим. Именно то, что обучающий анализ сильно обусловлен внешней целью, а именно – допуском в «заго­родный клуб» SPI, или другие подобные сообщества, по определению может только фальсифицировать процесс.

Аналитик SPI однажды заявил – цитируя своего парикмахера, которыи., в свою очередь, ссы­лался на своего ученика – что «ремесло должно быть украдено». Другими словами, это не просто вопрос обучения, ученик должен научиться тому, что делать, от того, кто более опытен. Тем не менее, в SPI необходимо прои.ти интервью у трех обучающих аналитиков перед тем, как быть при­нятым в анализ и, впоследствии, в обучение...

В тот самый момент, когда некто проходит интервью у обучающего аналитика – не важно количество этих интервью – он ищет пути при­соединения к психоаналитическому сообще­ству. Что касается критериев, по которым он будет принят или нет, то они всегда и неиз­менно будут вне-аналитическими, основан­ными на впечатлениях, интуиции, чертах характера... или на том, что обучающий ана­литик считает своей собственной интуицией: не так уж непохоже на то, как собака вынюхи­вает трюфели...

Очевидно, что столкнувшись с этим первым эпизодом аналитического аре­опага, кандидат будет предельно расчетливым и убежденным действовать продуманно. Он сделает все, чтобы выяснить, чего ожи­дает каждый экзаменатор для произведения наилучшего впечатления. Он обязательно выставит лучшие качества или покажет свою наиболее соблазнительную маску, или просто сделается средненьким, чтобы не проявить ни одной опасной особенности... Получится один из тех эпизодов, в которых психоанализ приоб­ретает форму комедии и может легко сгодиться для театрального сценария или киносценария.

После такого вступительного экзамена, если кандидат окажется принят, будет счи­таться, что ему было предназначено вступить в это сообщество, что гарантирует ему без­опасность, признание, и – последнее, но не менее важное – клиентов. Он почувствует, что был повышен до роли аналитика сообщества сразу же, и с этого момента будет очень осто­рожным, чтобы не сделать чего-либо, могу­щего затруднить или отпугнуть его «судьбу»...

Разве Ваше собственное обучение не соответ­ствовало тому же шаблону? На каком опыте Вы основываете свое утверждение о том, что обу­чающии. анализ в SPI, парадоксальным образом, является наименее созидающим?

Мой анализ с Чезаре Мусатти, в соответ­ствии с критериями сегодняшнего дня, был бы расценен как «дикий» анализ, как и боль­шинство анализов, совершенных первым поколением психоаналитиков. И все же, по моему мнению, это был хороший анализ: мне часто приходилось испытывать удив­ление, а я считаю это фундаментальным для каждого анализа.

Я многому научился и, к тому же, хорошо провел время. Безусловно, это заслуга Мусатти, который в свои лучшие моменты был гениальным клоуном, трик­стером, совершенно не соответствующим требованию нейтральной или отсутствующей фигуры аналитика, которую Фрейд пропо­ведовал, но сам не практиковал. Мой анализ, кроме того, имел место в то время, когда SPI еще не занимало главенствующей позиции, которой оно сейчас так наслаждается.

Тогда оно было центром самого себя, а не центром обширной психотерапевтической туманности, сформированной в последнее время. Общество было больше похоже на первый фрейдовский анклав, нежели на бюрократическую крепость, которой оно с тех пор стало. И Мусатти был весьма неуверен относительно будущего пси­хоанализа, рисуя своим студентам времена сложные, если вообще не полную катастрофу.

Принадлежность к SPI давала куда меньше гарантий, чем сейчас. В опреде­ленном смысле, членство было более зна­чимым: некто участвовал в работе группы, принадлежал к исследовательской команде, наполненной различными убеждениями и течениями мысли, где каждый был свободен думать за себя. Однако некоторые очень сильные, и ни в коем случае не тактичные личные стычки и конфликты проистекали из такого положения дел.

Мне не хочется идеализировать вещи: факт того, что при­надлежность к SPI в то время была другой, нежели сейчас, не означает, что сообщество также не содержало в себе, по факту своего происхождения – хотя не судьбоносным образом – семена развития, которое после­довало. Мой собственный анализ также был негативным образом затронут проблемой принадлежности к группе. Совершенной «чистой» формы анализа не существует. Но уровень примесей, достигнутый на сегодня обучающим анализом, кажется мне чрез­мерным, и результаты, в терминах бесц­ветной посредственности и разбавленных стандартов, кажутся мне весьма ощутимыми.

Что побуждает Вас думать о том, что сегод­няшняя ситуация так катастрофична?

Катастрофична! Какой решительный термин для ситуации, в которой SPI суще­ствует и преуспевает как сильное сообще­ство... и все же положение вещей кажется мне сильно искаженным и недостаточно проана­лизированным. Возьмите макроскопический кусок данных: среди приходящих в анализ людей идея становления профессиональным аналитиком гораздо более распространена сегодня, чем это было пятнадцать лет назад.

Просто обратите внимание на возрастающее число выпускников-психологов (само по себе являющееся результатом возрастающей «пси­хологизации» общества в целом), так же как и интерес к психоаналитическому обучению со стороны не только психиатров, но и вообще докторов... Все это, вместе с громадным обще­ственным требованием профессионализма в целом, укрепило значение SPI в качестве центра для обучения и принадлежности.

В то же самое время, личные отношения с анализом стремятся перейти в фоновые, по сравнению с перспективой гарантированного профессионального обучения. Следовательно, SPI имеет склонность развиваться как ассо­циация зарегистрированных профессионалов, как у врачей и адвокатов: ассоциация, которая наделяет законностью тех, кто принадлежит к ней, и отрицает или пытается отрицать закон­ность тех, кто находится вне ее. Посмотрите на вопрос о звании psicoanalista (психо­аналитик), которое, согласно некоторым представителям SPI, должно быть ограни­чено членами сообщества, в то время как остатки практикующих могут называть себя psicanalisti (психаналитик – без «о»). Смешное различение, подчеркивающее гротескное стремление к законности.

Тем не менее, остается истиной, что требо­вания к профессиональному обучению растут по всему миру. Сегодня я сам сталкиваюсь с большим количеством запросов подобного типа, чем раньше. Ситуация беспокойная: настоящие пациенты исчезают, в то время как количество будущих коллег растет.

Много людей приходят к Вам, хотя Вы и не

обучающий аналитик. Мне не кажется это

путем, гарантирующим им карьерный рост.

Моя позиция имеет силу и слабость одно­временно. Если во время первоначального интервью со мной становится понятно, что он или она имеет намерение стать анали­тиком, я сразу же сообщаю им, что я не обу­чающий аналитик и не имею ни малейшего желания таковым становиться, и что если они хотят войти в SPI, они должны будут пройти через бюрократический процесс, которому я совершенно чужд. Но, как правило, люди, которые думают стать аналитиками и при­ходят ко мне, уже знакомы с моей позицией. У некоторых из них нет намерения входить в SPI, другие говорят, что собираются сде­лать это позже и пройдут анализ с офици­альным обучающим аналитиком. Подобное устройство сродни двойному режиму: личныи. анализ со мной и профессиональныи. анализ с поддержателем сообщества.

Можно сказать, эти люди обращаются к Вам постичь искусство, а не построить себе карьеру.

По существу, то что происходит – прямо противоположно так называемому обучаю­щему анализу. Люди приходят ко мне за тем, чем я являюсь, или за тем, чем я являюсь в их представлении. Другие приходят к обучающему аналитику за тем, что он представляет в обще­стве. И потому много так называемых обуча­ющих анализов производятся людьми, которые не существуют на культурном или научном уровне – иногда даже на простом «человече­ском» уровне, либо откровенными болванами. Но они, тем не менее, болваны с лицензией...

Да, люди приходят ко мне научиться искус­ству. И здесь, прежде всего, явлен парадок­сальный факт, что человек начинает со мной личный анализ, в котором желание стать аналитиком исследуется, как и все остальное. Как и причина, по которой они выбрали меня быть их аналитиком – очевидно не самый лучший или наиболее выгодный способ обе­спечить для себя карьеру!

То, что Вы делаете, в некотором смысле –

организуете мастерскую, в традиции средневе­

ковых искусств и ремесел...

Правда, что мастерская, как Вы это назвали, означает сформировать группу. И группа склонна немедленно продвигать практики и идеологии, которые – и это не совпадение – в данном контексте выглядят очень похожими на те же SPI. Лично я не доверяю психоаналитическим группам; на самом деле, я не доверяю большинству любого рода организованных групп, что является результатом собственного нега­тивного опыта. Фрейд хотел создать жестко организованную группу, но лучше бы он глу­боко исследовал это свое желание… и группа сработала бы гораздо лучше, если бы он тща­тельно её исследовал как таковую, как только он её создал (а не критиковал про себя): так же, как он сделал это с армией или церковью.

Лакан тоже хотел организовать группу, хотя и на другой основе, и что из этого получи­лось – определенно не обнадеживает. По сути, для меня анализ – это приключение, частное путешествие, которое происходит в рамках исторически структурированных отношений между одним, который говорит настолько свободно, насколько это воз­можно, и другим, который, по существу, там, чтобы слушать.

Фрейд изобрел нечто уникальное, нечто без каких-либо истори­ческих прецедентов. Нечто, продолжающее существовать подобно тому, как продол­жают существовать платоновские диалоги. Психоанализ – это форма, в которой каж­дому разрешено практиковать, которая определенно не задает диапазон и рамки человеческих отношений, и которая имеет очень мало общего с профессиональными сообществами, утверждающими, что они на нем основаны. Для них другие правила имеют значение и другие виды наблюдения являются необходимыми.

Но, возвращаясь к моей собственной прак­тике, я также должен упомянуть, что люди при­ходят ко мне за клинической супервизией…

У SPI есть специальные правила для супер­визии. тоже?

Нет, это было бы высшим уровнем абсурда, если бы титул «супервизор» суще­ствовал... как у Гоголя. Хотя, учитывая суще­ствующие тенденции, отрицать возможность появления подобного звания нельзя. Он мог бы быть создан как промежуточный – где-то между почетным аналитиком и обучающим!

Люди, которые приходят за супервизиеи. ... это преимущественно те, кто уже был в ана­лизе? Они психиатры или доктора, работа­ющие в сфере общественного здравоохранения?

Они составляют довольно разнообразную группу: доктора, психиатры и антипсихиатры тоже, если использовать чудаковатую терми­нологию последних лет. Они те, кто в опреде­ленный момент спросили себя: «Что я могу сделать для того, чтобы помочь человеку в трудном положении?» Они консультиру­ются со мной, мы обсуждаем их пациентов, и потом они продолжают работать на осно­вании того, что могут привнести в пределах своих конкретных обстоятельств, а не на основании того, что они «должны» делать со строго психоаналитической точки зрения.

Вы намеренно делаете супервизии краткими?

Я говорю людям с самого начала, что я так работаю. Супервизии, которые тянутся на про­тяжении нескольких лет, связаны с теми же рисками, что и обучающий анализ: супервизор фатально имеет тенденцию, осознает он это или нет, оставить свой след или стиль на супер­византе. Некоторые на самом деле делают это сознательно, и нужно сказать, что многие сту­денты хотят получить подобный «отпечаток». С обучающими аналитиками и супервизорами отношения выстраиваются на педагогической основе, часто авторитарной и, как правило, легко институционализируются. И перенос не помо­гает, а оказывается заражен в каком-то смысле.

Должно быть деи.ствительно тяжело для SPI-кандидата или студента в обучающем ана­лизе принять тот факт, что аналитик также в некоторои. степени его судья. Это будет провоцировать некоторые огорчительные дилеммы, не последняя из которых касается свободы пациента приносить свои глубочаи.шие вопросы в анализ: вопросы, которые аналитик может расценивать как психотические, таковы они, или нет, что будет неизбежно сталкиваться с необходимостью студента присутствовать в своем лучшем образе для аналитика-судьи. Так что роль аналитика и роль судьи очевидным для меня образом нахо­дятся на пути к столкновению...

Подобное также верно, когда роль анали­тика и роль судьи не объединены в одном чело­веке, но «размещены», так сказать, в разных людях. В каждом анализе, наряду с вытесне­нием и другими механизмами, скрытность и ложь составляют смесь. Эта степень притвор­ства очевидно имеет тенденцию быть большей в институционализированном анализе.

Как такое возможно, что лидеры SPI, люди с большим опытом, не осознают вещеи., которые кажутся настолько очевидными для нас двоих?

Я думаю, многие осознают такое положе­ние дел, но считают его неразрешимой про­блемой. Они признают существование подоб­ных искажений, когда на них указывают – при условии, конечно, что они сами еще не дефор­мированы собственными идентификациями с их ролью в сообществе. Но они считают си­туацию неизбежной. Они не в состоянии ду­мать за пределами институциональной пер­спективы.

Они говорят: «Но у нас есть курс обучения по спасению ситуации, анализы и супервизии, которые смогли обучить людей с определенным уровнем умений». Тем не ме­нее, процесс обучения и принятия в сообще­ство в конце концов выбирает притупленных и приглаженных личностей без всяких острых углов: людей без очевидно анормальных при­знаков, но и без реальной индивидуальности. Они создают толпу серых кандидатов, ана­литиков без всякой души, ритуализованных призраков анализа. Это фундаментальная проблема, по наблюдению большинства осоз­нанных наблюдателей.

Являются ли кандидаты посредственными с самого начала, или обучение делает их таковыми?

В действительности, спрашиваешь себя: были ли эти «молодые люди», у которых ча­сто уже седые волосы и двое или трое детей, уже такими до того, как они вошли в ана­лиз, или они стали таковыми из-за анализа? Вопрос волнующий... Среди них бывают не­которые тридцатипятилетние или сорока­летние кандидаты, которые всегда абсолют­но молчаливы на встречах.

Я называю их «проглотившими язык». Анализ, безуслов­но, провоцирует ситуации регресса, но он также должен разрешать их! На этих встре­чах (которые, между прочим, практически ни один обучающий аналитик не посещает, как если бы у них нет никакого интереса к ним) представляющие работу практически всегда – партнеры или действительные чле­ны сообщества. Среди, скажем, пятидесяти присутствующих, например, может быть тридцать или тридцать пять кандидатов, и только некоторые из них вообще когда-ли­бо открывают свои рты.

Но и в самои. Италии, за пределами SPI, есть ли жизненная сила, способная противопоста­вить себя «серости» и молчаливости общества?

Сложно сказать. Но по крайней мере в Италии факт принадлежности или нет к «серьезному» сообществу является меткой избранности. Подобный отличительный характер принадлежности побуждает лю­дей говорить: «Может быть нам и пришлось прыгать через все эти обручи, пройти через испытания и выдержать невзгоды, но в кон­це концов мы, по крайней мере, имели луч­шее обучение из всех возможных».

Подоб­ная классовая система берет свое также у тех, кто непосредственно в ней не участвует. Первые получают чувство защищенности сообществом, в то время как вторые – толь­ко незащищенности, которая идет рука об руку со стремлением идеализировать суть сообщества, из которого они исключены. У меня также сложилось впечатление, что, за исключением наших лакановских групп, у которых есть своя более твердая и авто­номная система, на которую они ссылаются, другие психотерапевтические организации либо критикуют, либо имитируют SPI.

Почему SPI настолько сильна в Италии и по­чему ее престиж только растет? Она кажется даже более сильной, нежели официальные со­общества в других странах с более длительной психоаналитической традицией, и в то же вре­мя только немногие фигуры, обладающие меж­дународной известностью, являются выходца­ми из SPI. Помимо Эдоардо Вайсса, основателя SPI и единственного итальянского аналитика, который пользуется международным успехом (связанным также с тем, что он позже пере­ехал в США), ни один итальянский аналитик не имел международной славы: ни Кляйн, ни Винникот, ни Лакан, ни Бион, ни Балинт или Кохут не являлись выходцами из Италии. Са­мый знаменитый, пожалуй, Игнасио Матте Бланко, который, однако, не урожденный ита­льянец и вообще пишет на английском.

Провинциализм, так сказать – проблема итальянской культуры в целом, которая, вы­ражаясь коротко, много импортирует и мало экспортирует. Тому есть много причин. В любом случае, мне не кажется уместным или обоснованным производить из этого фак­та оценочное суждение, как это делаете Вы. Иначе есть риск впасть в типично итальян­скую позицию самоуничижения, которая лично мне кажется более предпочтительной по сравнению с позицией французской на­ционалистической надменности, к примеру, но которая может в конце концов оказаться пагубной. Однако мы можем рассматривать как отличительную особенность итальян­ского психоанализа тенденцию принимать мастеров с других берегов. Как в случае с Бионом, который сегодня неоспоримая ве­личина психоанализа в Италии.

Как Вы можете объяснить столь высокую популярность Биона в Италии, превышающую даже ту, которой он пользуется в Великобри­тании? Там Бион определенно считается важ­ным аналитиком, но не неоспоримым свети­лом, каковым является здесь. Несколько лет назад Тэвистокская клиника открыла школу в Риме, которая на сегодня чуть ли не более важный центр, чем оригинальная в Лондоне...

Статус «неоспоримого светила», как Вы выразились, является, фактически, резуль­татом идеализирующей провинциальной недостаточности, которая рискует не по­нять суть модели, которую она принимает, и в результате уменьшает и отдаляется от ее истинного великолепия.

Что касается кляйнианства, оно пришло в Италию благодаря Франко Форнари, кото­рый представил некоторые темы, вопросы и другие разработки достаточно оригиналь­ным способом. Интересно, не может ли быть популярность Кляйн в Италии быть связана с созвучием между католицизмом и темами вины и депрессии, типичными для Кляйн. Как бы ни было, в 1950-х Кляйн была под­линным глотком свежего воздуха для SPI, прежде всего благодаря способу проведе­ния анализа. Лично я тогда нашел семинары Марчелле Спира и Саломона Резника очень значимыми.

В те годы Мелани Кляйн вы­полняла для SPI функцию аутсайдера, чья мысль, тем не менее, допускалась, так как все попытки изолировать ее провалились. В не­которые годы было даже модно ездить в Лон­дон, чтобы посещать кляйнианские курсы и семинары, и даже проходить анализ у анали­тиков кляйнианской школы. В то время как немногие, я думаю, отправились в Лондон, чтобы последовать за Анной Фрейд...

За Аннои. Фреи.д приехали американцы... Но я хочу вернуться к людям, которые приходят к Вам в анализ. Некоторые аналитики старой школы рассматривают запрос на аналитиче­ское обучение как невротическии. симптом, ко­торыи. нужно анализировать. На самом деле, чтобы справиться с этим осложнением, Ла­кан предложил формулу «пасса» («перехода»). Является ли для Вас отрицательным момен­том тот факт, что аналитик может по­прежнему на первое место ставить проблемы, которые привели его в анализ?

Очевидно никто и никогда свой анализ не оканчивал. Полагать подобное можно только через признание полной прозрачно­сти бессознательного, которое можно при­ручить: определенно не та судьба, которую можно пожелать бессознательному! С дру­гой стороны, нужно сказать, что человек в анализе может продвинуться настолько далеко, насколько может продвинуться его аналитик: невозможности последнего уста­навливают пределы анализу, который он может совершить. Я говорю: «настолько да­леко, насколько его аналитик может зайти», но не туда, где он лично уже побывал.

Тем не менее, я признаю, что аналитик может превзойти себя и свои личные ограничения (как и любой другой человек может). Ина­че бы я должен был принять идею, которую мы часто слышим в аналитических кругах, что геи или лесбиянки не могут быть ана­литиками. В то же время, проблема огра­ничений аналитика является серьезным де­лом. В момент перехода на позицию анали­тика – «пасс» Лакана – происходит личная динамика, на которую накладывается также институциональный переход, что случается также и в SPI. Это совершенно разные си­туации, но на практике они смешиваются – или искажаются и становятся спутанными друг с другом...

Как если бы институция организовала «пасс» за кандидата, сохраняя навсегда его зависимость и до определенного уровня его недостаточную ответственность...

Можно и так сказать, хотя и момент при­знания теоретически не может быть только моментом само-признания, поскольку обяза­тельно предполагает наличие Другого. Здесь под вопросом, напротив, сами условия подоб­ного признания. В любом случае, человек, ко­торый не хочет быть аналитиком, всегда был для меня более интересен, по крайней мере, на первой встрече. Когда ко мне приходит пси­холог и говорит, что хочет быть аналитиком, я испытываю чувство тяжести... для меня он кажется кем-то, желающим всегда оставаться на одной беговой дорожке, и желающим, что­бы я волочился вместе с ним...

Тем не менее, количество людей, которые хо­тят пройти анализ в качестве профессиональ­ной подготовки, растет...

Это широко распространенный факт, и чис­ло значительно увеличилось в последние годы. Аналитики медленно, но верно, становятся машиной, которая воспроизводит себя. И те, у кого нет намерения становиться аналитика­ми, находят выход из этого круга, который они воспринимают как слишком долгий и трудный и в конце концов им не подходящий. Это про­цесс, приводящий к парадоксальной ситуации: все меньше и меньше пациентов в классиче­ском смысле, и все больше и больше коллег. То, что наблюдал Карл Краус, когда сказал о пси­хоанализе как о симптоме заболевания, кото­рому он был предложен в качестве лечения.

Подобная тенденция – это только одна сторо­на медали. Обратная тенденция тоже существу­ет, я бы назвал ее «психоаналитическим колониа­лизмом», что подразумевает вынесение психоана­литического «евангелия» за пределы его обычнои. территории и в сферу общественных служб и на­циональнои. системы здравоохранения: отмечая, таким образом, переход от пациента к потре­бителю. Мне думается, например, о настоящем буме в детском психоанализе, терапевтическое ответвление которого, в любои. форме, является полностью противоположным самовоспроизвод­ству, которое характеризует институции.

То, что Вы назвали психоаналитическим колониализмом, это также его первопро­ходничество, или его способность сопрово­ждать слушание, которое идет прежде всего остального и может быть по праву испробо­вано по-новому и в других направлениях. Я не говорю о теоретическом багаже, который уже распространился на слишком большое количество чемоданов.

Я говорю об откры­тости и желании воспринимать другого, ко­торое исторически начинается Фрейдом и представляет собой эффективный критерий талантливости аналитика, психиатра и кого угодно другого, движимого некоторой сте­пенью любопытства на этой «местности». В этом многозначность психоанализа, который является своего рода открытием нового пути, родившимся в этом столетии, и который не может быть проигнорирован даже теми, кто движется совершенно иным способом. Ког­да Вы говорите о самовоспроизводстве или колониализме, которые безусловно реально существуют, Вы делаете вывод, что это пси­хоанализ. Если так, то с ним уже было бы по­кончено.

Для меня вещи видятся чуть более сложным образом. Я считаю важным, что, имея дело с трудным ребенком, вместо того, чтобы прибегать к транквилизаторам и седа­тивным, чтобы заставить его утихомириться, или педагогическим маневрам, кто-то скажет: «Погодите, давайте дадим ему высказаться, в какой бы форме говорения – или не говоре­ния – это ни было». Такой момент остановки и пустоты – это истинный исток психоанали­за как возможности для самоосознания, и это определенно совсем другое дело, в отличие от желания стать аналитиком и вступить в SPI.

Говоря о трудных детях и сложных паци­ентах: хорошо известно, что эти самые тя­желые случаи все чаще и чаще оставляют мо­лодым и неопытным аналитикам, в то время как более опытные аналитики на пике своеи. карьеры предпочитают гораздо более легкие обучающие анализы...

Совершенно верно. Я считаю, что если в анализе нет ничего удивляющего, для каждои. из его сторон, нет никакого анализа вообще. Существует только переоткрытие того, что уже было найдено, а не чего-то нового. Про­сто соблюдать технические принципы – это не работает, даже при очень строгом сеттин­ге, так что неслучайно в институционализи­рованных анализах существует настояние – которое граничит с обсессией – на строгости сеттинга и его чистоте, в то время как очень мало внимания уделяется внутреннему от­ношению, которое каждый аналитик всегда должен поддерживать: необходимости, пре­жде всего, позволить себе быть застигнутым врасплох.

Таково неизбежное следствие нор­мативной позиции, которую занимает обуча­ющий анализ, задуманной быть в согласии с определенным сводом правил и моделью ана­лиза, которую призван воспроизводить. То, что Вы говорите о более сложных случаях, в точности соотносится с забвением погранич­ных зон большинством обучающих аналити­ков, обеспокоенных требованиями тех, кто хочет получать «правильное» обучение. Так что у них мало чего есть сказать о подобных сложных случаях, а также каких-то новых и порой беспокоящих ситуациях, о которых им рассказывают более юные аналитики. В этих случаях обучающие аналитики и супервизо­ры выдают изречения или суждения, которые звучат как советы от старых теток.

Один мои. знакомыи. аналитик, которыи. проходил двои.ное обучение у кляи.нианского и лакановского аналитиков, однажды заметил, что кляи.нианцы всегда теоретизируют с точки зрения довербального, сырых и элемен­тарных чувств, но потом оказываются на­стоящими болтунами на сессиях, часто гово­ря даже больше своих пациентов. В то время как многие лакановские аналитики, настаи­вающие на силе слова и демонстрирующие на­стоящую логоррею на конференциях и семи­нарах, часто встречают своих анализантов толстыми стенами молчания...

Это интересное наблюдение, и оно указы­вает на то, как системы и специалисты ком­пенсируют соответствующие формы обуче­ния. Но здесь вмешивается и другой фактор: сила группы, и не только психоаналитической группы, даже если психоаналитические груп­пы среди всех прочих кажутся находящимися в позиции критики и способности модифици­ровать сильную динамику исключения, кото­рая характеризует каждую группу. Nulla salus extra ecclesiam... (Вне церкви нет спасения... – прим. Переводчика.) В любом случае, никого не шокируют цитаты «вне церкви», или если кто-то основывает свою работу на идеях от­вергнутых. В Италии гораздо больше толе­рантности, или снисхождения, по сравнению с тем, что происходит в других сообществах...

В 1953 году Лакана принимало Итальян­ское общество в Риме, где он озвучил свою знаменитую «Римскую речь», именно в тот момент, когда война между ним и Француз­ским обществом была в разгаре. Сложно представить себе исключение, подобное тому, что было осуществлено в отношении Лака­на, происходящим в Италии, даже с учетом того, что Лакан был определенно способен действовать на нервы любому сообществу. В Италии случаи исключения довольно редки. Когда я организовал конференцию с Бертра­ном Ротшильдом в Риме в 1969 – который вообще-то занял позицию сопротивления интернациональному конгрессу, проходив­шему в нескольких кварталах поблизости – имели место очень оживленные внутренние дискуссии, но коллеги никогда не доходили до точки голосования за мою отставку.

Какие реакции Вы провоцируете среди своих коллег в SPI, учитывая Вашу привычку к пу­бличным заявлениям, которые в конечном сче­те оказываются в прессе?

Зависит от ситуации. Некоторые, возмож­но, видят меня напускающим много дыма, делающим много шума из ничего. Другие, напротив, осознают проблемы и ситуации, о которых я говорю, за что уважают и даже дружелюбны по отношению ко мне. Я не чувствую какой-то широко распространен­ной враждебности по отношению ко мне в SPI. Определенно есть «институциональ­ные» расхождения во мнениях. Я прово­цирую институцию, и вполне закономерно, что она должна на меня как-тореагировать. Но я не заинтересован в «долгом путеше­ствии» сквозь институции, чтобы изменить их, о чем Руди Дучке говорил в 1968; и идея создания новой, радикально иной институ­ции никогда не была убедительной для меня, какой бы стимулирующей и захватывающей она ни была.

Рано или поздно каждая группа порождает сложные и захлестывающие все проблемы. По сути я верю, что если нечто и может быть достигнуто, оно рождается в течение длительного времени, интеллектом человека и пусть ограниченными, но соб­ственными его усилиями, плоды которого затем будут собраны совершенно неожидан­ными и даже неизвестными людьми! Группы как таковые – всегда поздние образования. Что важно стратегически, так это избегать остракизма и сектантства других и держать под наблюдением собственные стремления к сектантству, закрытости и самоизоляции. Можно сказать, это вопрос применения хи­трости Галилео, как его изображает Брехт, при столкновении с самоувереностью сегод­няшних психоаналитических церквей...

Но разве не является слабость лакановскои. школы в Италии результатом того факта, что она остается столь разбросаннои.? Не была ли слабость лакановскои. Фреи.довои. школы в ко­нечном счете доказана тем фактом, что Лакан собственноручно ее закрыл?

Не думаю, что Фрейдова школа была сла­бой институцией. Есть доказательства, ко­торые противоречат тому, что Вы сказали: возьмите для примера изгнание Люс Ири­гарей и повторяющиеся внутренние «чист­ки». Но в любом случае это было подлинное учреждение, с особенностями, отличающи­мися от ортодоксальных: учреждение, кото­рое вынесло испытание собственным весом и имело свою судьбу.

Лакан, как и Фрейд, хотел основать свое собственное учреждение. Я встретился с Ла­каном лично в 1965 году, перед тем как «Пи­сания» были опубликованы, и до того, как Лакан стал всеми признанным мастером. В течение нескольких лет я следил за тем, что он пишет в журнале La Psychanalise и других. Были эссе, которые действительно прихо­дилось искать, и для меня он был воистину тайным учителем, так как он был знаком все­го горсти других в Италии, среди которых я знал Мишеля Давида, Андрэа Занзотто и Мишеля Ранчетти. (Я до сих пор помню пре­зрение Форнари, когда я упомянул ему свое открытие Лакана). Так вот, когда я встре­тил его лично в Париже, он моментально настоял на необходимости основать школу его самого и привлекать учеников. Я взял на себя смелость открыто сказать ему, что не вижу в этом необходимости и не предлагаю свою кандидатуру. Помню, что сказал ему: «Я приехал к Вам из-за некоторых текстов, которые Вы написали, и я считаю Вас сво­им учителем, возможно даже единственным.

Но когда Вы говорите о школе, я мгновенно чувствую столкновение с перспективой, ко­торая мне неприятна и с которой я не могу согласиться. Делая это, Вы только повторите ошибки Фрейда». Но Лакан был очевидно глух к подобным разговорам.

Однако сегодня, когда я думаю о том, что он в конце концов закрыл школу, я нахожу этот жест одновременно и достойным вос­хищения, и абсолютно бесплодным. И мне интересно, может быть этот жест и не был связан с осознанием собственной ошиб­ки: ошибочной уверенности в том, что его дискурс, я имею в виду лакановский текст, нуждается в институциональной поддерж­ке. Поддержке, которая в итоге, непосред­ственно в разгар прилива лаканианцев, в сердцевине успеха, привела его к изоляции и ограничению возможностей коммуника­ции. Используя его собственное определе­ние, полная речь стала, вследствие лаканов­ского восхваления институции, пустой.

Слабость лаканизма в Италии может быть связана также, как Вы предположили, с не­возможностью быть такой организацией, как SPI, с большей текучестью и рассредо­точенностью. Но с другой точки зрения, подобная слабость может оказаться силой. Если ее артикулировать, это может стать, так сказать, излучающим ядром, если лаканизм представить, скажем, как центр исследова­ний ключевых и жизненно важных вопросов. Вместо этого мы имеем попытку утвердить организацию, подобно собственной инициа­тиве Лакана; но равнение на SPI в результате мгновенно приводит к разрастанию провала.

Что Вы думаете о его идее пасса?

Пасс был самым его знаменитым и самым спорным нововведением, и в то же время он остается довольно загадочным явлением для тех, кто непосредственно не вовлечен в лакановскую группу. Сильная сторона это­го нововведения состояла в помещении мо­мента перехода к позиции аналитика – клю­чевого момента любого анализа – в центр всего. Лакан попытался связать этот личный и автономный момент, момент подлинного движения, с требованиями институции – а сама институция, в свою очередь, рассматри­валась как истинный гарант подлинности перехода.

Чтобы достичь этой цели, он изо­брел фигуру passeur, или «свидетеля» (тер­мин, который мы могли бы также перевести как паромщик): свидетель школы, которому passant, или «тот, который(ая) переходит» (кто рассматривается, чтобы быть принятым в школу), должен говорить о своем анализе. Passeur, таким образом, оказывается в той же позиции, что и passant, то есть позиции пасса; и в результате он должен представить jury d’agrement, своего рода приемной комис­сии, отчет о том, что он услышал, после чего жюри решает, принять или нет passant.

Я считаю, это была та оригинальная схе­ма Лакана, которая мгновенно произвела разлом в группе и привела, по мнению са­мого Лакана, к тупику. Лакан, по сути, пред­ложил задать дистанцию между институци­ей и кандидатом путем создания промежу­точной фигуры – можно назвать ее фигурой брата – которая взяла бы на себя бремя свидетельствования по доверенности и на которой лежала бы большая часть ответ­ственности за окончательное решение, хотя она и не принадлежала приемной комиссии (жюри). Решение, которое придумал Лакан, имело восхитительную цель – избежать па­терналистских и бюрократических включе­ний фрейдовских сообществ, но оно стало, тем не менее, еще более вмешивающимся и вездесущим через неоднозначную фигуру passeur.

Последний, по сути, вмещает все двусмысленности, соединенные вместе: фи­гуры, используя юридическую терминоло­гию, свидетеля истины, свидетеля защиты и свидетеля обвинения... Не говоря уже о нарушении конфиденциальности, которое имеет место в момент рассказа о собствен­ном анализе незнакомцу, или последстви­ях этого нарушения для отношений между различными братскими фигурами, уча­ствующими в пассе. Это была запутанная и сбивающая с толку процедура с риском воз­никновения особого типа перверсивного сообщества, в котором циркуляция сплетен оказалась на очень важном месте... немного похоже на ситуацию многовековой давно­сти в Республике Венеция, когда анонимные обвинения правили бал.

В результате Лакан понял, что это тупик, и объявил об этом насколько возможно от­крыто. Возможно, решение закрыть школу пришло в том числе и от этого знания. В лю­бом случае, я до сих пор не слышал полного и обстоятельного свидетельства о том, что на самом деле привело к этому событию. Му­стафа Сафуан видел тупик в том, что имело отношение к фактической недостаточности школы, основанной на харизме своего лиде­ра, и очень скоро превратившейся в массовое движение. Я не верю в это объяснение ни ма­лейшим образом, потому что оно стремится любой ценой спасти само предложение Ла­кана создать школу, даже в ущерб самому Лакана. Я думаю, уже само предложение соз­дать школу было тупиковым, на что момен­тально обратили внимание диссиденты.

И тем не менее, в том, что касалось Ита­лии, Лакан счел Вас привилегированным собе­седником, хотя у вас с ним и не было никаких аналитических отношении.. Даже при том, что Вы были известны своими анти-институ­циональными позициями, и были очень громки и неустанны в вопрошании «зачем вообще нуж­но создавать институцию?», Лакан пришел к Вам с просьбои. стать точкои. опоры для новои. институции! Я не могу не задаться вопросом, разве не обнаруживается в этои. просьбе амби­валентность Лакана: с однои. стороны, его же­лание основать институцию, а с другои. – же­лание разрушить ее...

Внутреннее противоречие его просьбы стало очевидным в конце, в момент закры­тия его школы. Возможно, оно было огром­ным откровением и для самого Лакана... Но во время визита в Италию он определенно не имел об этом понятия.

Он очень сильно хотел основать свою школу в Италии; и он определенно хотел, чтобы я был ее частью. Для достижения этой цели он полностью отклонил мои возражения, которые с его институциональной точки зрения были, в лучшем случае, маргинальными; а если он и понимал, о чем я говорю, для него все это имело отношение к другим институциям, но определенно не к его... У Лакана была очевидно деспотическая сторона, которую участники школы испытали непосредствен­но на себе, и от которой у многих до сих пор остались шрамы. Его противоречие со­стояло в том, что несмотря на необычайно ясную речь об аналитике как о «субъекте, предположительно знающем», в момент ру­ководства школой и распространения свое­го учения он проявлялся как Знание само по себе, в действительности, как единственное и абсолютное знание. И он сам гордо ут­верждал его в качестве такового.

Тем не менее, Вы, кажется, по-прежнему очень

заинтересованы в истории лаканизма, не будучи

фактическим последователем Лакана.

Хм, было достаточно прочесть десять строк Лакана, чтобы понять, что он взле­тел выше большинства современных ана­литиков – или почувствовать, что его по­лет приводил его совсем в иное место! Его идея утверждения психоанализа как науки значения была определенно только частью, поскольку, по его собственному заверению, она вырезает значительную часть того, что еще происходит в анализе. Но это была но­вая, оригинальная и убедительная идея. Ла­кан вообще является сложным и барочным текстом... конечно, довольно необычным.

Он производит своего рода фантастиче­скую поэзию, как Берлиоз, у которого музы­ка беспокоит... поэзию, которая вдохновля­ется от каждого аспекта культуры... стран­ный эффект для человека, который пытался всю свою жизнь основать строгую науку. В любом случае, текст это или поэзия, то, что продолжает удерживать мою заинте­ресованность Лаканом, гораздо больше, чем общества и школы. Его нововведение пасса кажется мне, глядящему со стороны, провокацией по отношению к фрейдов­ским сообществам и, если хотите, к самому Фрейду. Но в то же самое время оно откры­ло, в огромном (и тем не менее забавном) масштабе де-садовский аспект его лично­сти: «Psychanalistes, encore un effort pur etre vraiment...»3 Что? Еще один трюк, который Лакан, в конечном итоге, сыграл с нами...

  • 1 Перевод выполнен по изданию: The ‘Impossible’ Training of Analysts // In Freud’s tracks: conversations from the Journal of European Analysis / edited by Sergio Benvenuto and Anthony Molino. Jason Aronson, 2008. Pp. 77-94.

  • 2 Чезаре Мусатти (1897-1989) был одним из основа­телей SPI в 1936 году, вместе с Эдуардо Вайсс, Марко Леви­Бьянчини, Эмилио Сервадио и Никола Перотти. Во время интервью он был самым знаменитым итальянским психо­аналитиком в Италии, в том числе благодаря его частым и успешным телевизионным выступлениям.

  • 3 Парафраз высказывания Де Сада ‘Francais, encore un effort pour etre vraiment republicains’

1 —
5119