На пляже

Эльвио Факинелли

На пляже

Перевод с итальянского Павла Ерохина

Сан-Лоренцо-Аль-Маре. Ветреный сентябрьский вечер, бегущие растрёпанные облака. С того конца пляжа, где я расположился, спиной к городу, море кажется фиолетовой лентой, скручивается и раскручивается без конца. Я лежу без движения уже около часа. В убежище, которое я себе устроил, ветра нет, разве что иногда про­бивается один-другой порыв. Я соскользнул в полное оце­пенение, хотелось же ясности и активности…

Хотелось додумать идеи последних месяцев, раскопать книги и кон­спекты. Раскопать причину своей неудовлетворённости. Необходимо, чтобы что-то пришло ко мне в этом оцепе­нении, что-то, что облегчило бы мой ум… Продолжаю заворожённо смотреть на ленту моря.

Из глубины моего оцепенения, почти из дремоты – зау­рядная мысль. После первого раскола, в основании пси­хоанализа укоренилась идея необходимости защищаться, контролировать, быть внимательным, отстраняться… Здесь наверняка лежит и его предел: представление о человеке, защищающемся всегда – с самого рождения, или может быть даже до того – от внутренней опасности. Представление о человеке в панцире, в броне. Важно, конечно, чтобы этот панцирь был сделан хорошо. Если с самого начала он не таков, его нужно отладить – при помощи психоанализа. Иначе поражение, в худшем случае – полное.

Но, если это так, нужно развернуть перспективу, встать на другую строну (мне хочется написать «баррикады», но этот термин как раз относится к военному словарю). Не на сторону подавления, удаления, отрицания и т.д.: раз­личных стратегем, частичных защит, производных одной и общей защитной установки. Из угрюмого леса защиты нет пути назад. Но на сторону бесстрашия, веры и при­нятия того, что виднеется на горизонте.

Навсикая, Одиссей. Критские дворцы без городских стен, открытые морю.

Идея необходимости развернуть перспективу тут же будит меня. Сейчас я совершенно трезв, внимателен и готов. Но между тем этот разговор в полусне, как бы даже с кем-то вовне, кажется, окончен. Ищу продолжения, тщетно.

Одной девушке снятся отвратительные тараканы, они спариваются, заползают ей на ноги. Днём она, одержимая идеей тараканьих «гнёзд» у себя дома, обрабатывает ядом весь этаж. «Что же, во мне та же сексуальная сила, как и в этих тварях?» Отчаянная защита, бесконечная схватка с тем, что она не может принять. В итоге её сексуальные импульсы трансформируются в тараканов.

Здесь, на пляже, со мной происходит что-то необычное. Неожиданно вижу смежность тех вещей, которые при­открылись мне в молниеносном озарении – простая находка – смежность обрывка мысли и процесса изобре­тения – научного и нет. Хотя бы в определённых случаях.

Неожиданное появление организованного и связного материала; из мельчайших деталей, часто из отчаянной невозможности сознательно разрешить поставленную задачу.

Конечно, не важно о какого рода открытии идёт речь – о научном, художественном или каком-либо другом; не важна и его глубина. Важен этот явный, незамутнённый – всегда ли? – момент, раскладывающий по полочкам, орга­низующий, придающий форму и переполняющий радо­стью и определённостью.

Ведь и для фрейдовского открытия было так? Принятие чего-то приходящего, в определённом смысле, извне, в результате изнурительного блуждания? Нужно было бы обратиться к истокам психоанализа, ещё до писем Флиссу, который, без сомнения, был уже после.

Затем, в текстах Фрейда, и особенно у его последова­телей, всё отчётливее видно соскальзывание в реаними­рованную апологию защиты и закономерное пренебре­жение идеей бессознательного – того, что желает быть принятым – которое сжимается до размеров защитных механизмов, воздвигнутых для защиты от него самого. У всех, может быть, кроме Ференци.

Эта идея, идея принятия своей ценности, пришла ко мне чистой, абстрактной, в тот момент, когда, погру­жённый в дремоту, я согласился и, может быть, выслушал то, что мне говорили неизвестно откуда. Если бы я попро­бовал искать её сознательно, удалось бы мне? Может быть. Хоть я и сомневаюсь. Но в любом случае, не было бы этой радости пробуждения, которая меня захлестнула.

Сознание – узкая область, очерченный периметр, который стремится стать мерой всего психического, даже для тех, кто сам меряет его, кто ежедневно сталкивается с его границами, сужениями. Или, может быть, именно из-за этого.

Как всё это записать? Ветер в лицо, гул моря, свет, оце­пенение, мысли о принятии, радость, радость с оттенком благодарности – кому?

Образ заката на широком горном лугу, окруженном леском. Я узнаю это место из моего детства. Ещё несколько дней назад этот образ пришёл ко мне, когда я слушал «Благодарственную песнь» из квартета Бетховена.

Необходимая абсолютная тишина, одиночество. Как в безэховой камере, где слышно только собственное сбив­чивое дыхание.

Люди, которые проходят мимо по пляжу близко и далеко от меня, вызывают во мне беспокойство. Даже если они симпатичны и мне интересно. Они сразу же вводят другую логику, логику желания, контакта. Стараюсь не смотреть, отдаляю от себя всё живое. В то же время, чув­ствую себя более живым.

Море перемежается лезвиями света. Правда сказанного Ференци: не море символ матери, но мать – символ моря.

Ни размышление, ни сосредоточенность. Принятие.

Веки приоткрыты: море – это тонкие серебряные лезвия, извивающиеся по диагонали. Полосы света различной интенсивности.

Взгляд возможно изменять, взгляд, что превосходит простое различение объектов. Сначала – море, фиоле­товые полоски, потом – линии света. Сомкнутые веки, яркие вспышки. Распознать необходимость, не только существование этих видений.

Одновременно я – взгляд, изучающий не пейзаж, но пейзаж самого себя. Взгляд-море.

Принятие положения тела, его веса, всех его сочле­нений. Незначительные перемены позы, как скрип дере­вянных балок лодки.

Находиться долго в таком состоянии мне представ­ляется невозможным; может быть, нежелательным. Необходимо научиться распоряжаться им.

Желание продолжать эти записи и вместе с тем нетерпение бросить их, уйти прочь. Как если бы мне уже хватило, как если бы я слишком отдалился от всего остального. Растянутое время. Не недвижное, но как бы пульсирующее в покое.

Продолжаю. Защита, отдаленная до границы практи­чески полного её удаления, соотносится со своего рода бдительностью, с чувством опасности. Это привилегия, присущая бдительности, которая абсолютно подчинена защите. Проблема пределов чувствительности, за кото­рыми защита срабатывает, как капкан.

Капкан, который режет живое. Птицы и зайцы, пой­манные на высокогорье, когда ребёнком шёл за своими родителями на охоту. Другие образы разрезов, ампутации, разрыва. Угасание бдительности, ослабление защиты. Ослабление в сон, в грезы, в изобретение, в принятие нар­котиков – в общем, в ту человеческую phantastica, откуда временами просачивается нежданное послание.

Сновидение вообще позволяет себе больше, чем может себе позволить сновидец наяву. Отсюда идея Фрейда пере­вести этот переход в ясное сознание, в исцеление неврозов. Сновидение свидетельствует о том, чем ты хочешь быть – то есть, чем ты можешь быть.

Принятие не симметрично защите. У него другой принцип работы, другая логика. Афазия не протекает тем же образом, что и неповрежденная речь – именно так к ней относился Фрейд. Если пациент с афазией начинает говорить, его слово может казаться похожим, практически неотличимым от цельного слова. Но оно никогда не будет таким же.

То есть не существует «нормальной» защиты? Существуют другие способы существования и созидания, которые только поверхностно можно сблизить с защитой.

Анализ, систематически основывающийся на раскрытии защит, встречает на каждом шагу опасности, которые их возвели. Отсюда – новый импульс защищаться. Это как разрушать и восстанавливать заново, постоянно, плотины, препятствия. Тогда смысл анализа – бесконечное переоб­уславливание. Опосредование, и так далее.

И речь не идёт о перепрыгивании барьеров, жела­тельном и нежелательном. В этом случае все барьеры, как и всегда, на горизонте действия. Лучше позволить прийти воде, позволить ей уйти, погрузиться в неё, плыть в её потоке. Частокол защит, может, унесёт течением.

Сделать что-то сознательным может тогда значить очертить, до и после, место, занимаемое системой сознание-защита. Не старайся пронести через них то, что к ним не относится. Детская мечта: перелить море ведёрком. Или просеять все его песчинки. Так и мечта Фрейда – осушить бессознательное, как цивилизация осушила Зюльдерзее – детская.

Настаивать на защитах всегда скрыто означает наста­ивать на обиде, на возможности обидеть. Соединение системы сознание-защита с более утверждающей мужской установкой. Тогда принятие – с женской?

Женское, тогда, – в центре – она и есть центр – другого и разнообразного опыта. И в том опыте, который я пере­живаю сейчас, тоже.

Мужчина, перед тем как стать шаманом, должен изме­нить свой пол. Здесь отчетливо видна глубина необходимых изменений. Женское как отношение принятия не отменяет мужское, но предлагает ему параллельное развитие.

Так мужское можно изобразить как изнуренного паци­ента, слепо перерабатывающего то, что предшествует и следует за моментом творчества. Выбирать, обладать материалами, проверять, всматриваться, раскапывать. Сеять. Чтобы затем, позже, собирать, развивать, изменять. Ритмическая последовательность женского и мужского.

С этой точки зрения, защита и обида – искажения или извращения мужского. Иногда необходимые; всегда вторичные.

В некоторых случаях, бред защиты. Против внутренней угрозы возвести барьеры, против них – другие, и ещё, согласно кажущимся магическими формулам и числам. За стенами своего неприступного замка принцесса не может пошевелиться.

Само сознание, кажется, всецело работает на защиту замка. Может быть, оно – его самый крепкий бастион.

И тем не менее, иногда, когда часть этого бастиона замут­няется, становится нечувствительной, другие становятся необыкновенно яркими и волнующими. Как в жизни неко­торых придворных японских дам прошлого, которые были более внимательны к ночному инею, чем к самой жизни, как мы себе её представляем. Но внимание к инею – и есть жизнь, жизнь необыкновенной интенсивности.

Животные, живущие в темноте, понемногу слепнут. Но в этой темноте они развивают другие чувства.

Кто может определить, что – важное, а что – нет? Кто поклянётся, что здесь центр, а там – периферия?

Мне кажется, время не движется. Растяжение и лихо­радка одновременно. Время без центра, волнующее.

Принять кого? Гостя изнутри. Принять его без проверок и отторжения. Бесстрашие – детская черта, превосходящее по богатству и в конечном итоге по эффективности благо­разумие, возводящее стены.

Снова: Кносс, Фесс: силы, обращённые к морскому горизонту. И тут тоже – важность женского: богиня змей с оголённой грудью; богиня голубей. Экстатические танцы, возвращение юной Коры, богини плодородия.

Фрейдовская метафора «комнатки», отделённой от «передней», кажется узкой и удушающей. Печальной, как его дом на Бергассе, с окном его кабинета, смотрящим на цементную стену. И всё же там, напротив своего двора без единого дерева, Фрейд знал, что море есть.

Концепция защиты сначала определялась сложностями и тупиками в изменённом поведении. Вскоре она стала норма­тивной, способной определять критерии и законы и для неиз­мененного поведения. Всё это потому, что неявно полагается непрерывность между одним и другим. Ненормальное стало – за некоторой количественной разницей – нормальным.

Здесь – никогда не устранимая помеха перед лицом того, что можно было бы назвать сверхнормальным – поведение такого рода нечасто, настолько нечасто и настолько нео­бычно, что заполняет и оплодотворяет среднее, статисти­ческое поведение.

Неизлечимая нищета теории сублимации, не пони­мающая, что то, что возвышено, возвышенно с самого начала. Психоанализ объявляет: вот литератор, очевидно невротик; философ с навязчивостями; математик, почти психотического склада, аутистичный музыкант... Но дерево само по себе не объясняет, откуда берётся огонь.

И за этим – мистическая территория. Не институализи­рованная религия. Но мистика, как место, не подлежащее сокращению, уподоблению, обладающее иммунитетом к самой религии. Apex mentis. Мистика, которая одновременно является и перцептивным взаимодействием, восприятием, доступным некоторым, если вообще ни всем. Слишком много мистики? Избегать тех кодов, которые неизменно, всегда отрицают или похищают такие виды опыта.

Вещи, которые приходят с другой стороны, как неожи­данная деталь, которая изменяет, смещает всю композицию. С этой точки зрения – очевидны пределы психоанализа. Очевидны пределы антропологии, основанной на нём.

Гул моря похож на спокойное, глубокое дыхание. Закрываю глаза. Нет необходимости быть бдительным. У звуков, не сдерживаемых зрительными образами, больше пространства: они становятся отдельными голосами с другими тембром и фактурой. Слышу каждый из них, без ожидания, без страха. С восхищением.

1 —

5117

Автор