Экстаз и беспокойство. В окрестностях Танатоса

Кристиана Чимино

Экстаз и беспокойство. В окрестностях Танатоса

Перевод с итальянского Павла Ерохина

Начну с фрагментов трёх историй, имеющих общий знаменатель: экстаз.

Фрагмент первый: один человек, не пациент, довольно неуравновешенный, рассказы­вает свою историю, рассказывает мне о себе. Прогуливаясь без цели по улицам одного загра­ничного города, блуждая, находясь в колебании между желанием почувствовать интимность места, найти свой Heim, и желанием пода­вить его, он попадает в следующую историю. Оказавшись на окраине города, в котором к иностранному языку добавляются и другие – очевидно, квартал «многонациональный», одно из тех не-мест, в которые несложно забрести в наших метрополиях – он неожиданно пере­живает опыт, который психиатры назвали бы быстротечной и острой дереализацией.

Любопытно и примечательно то, что пере­живая потерю ориентации, нереальность про­исходящего, тревожащее чувство unheimlich, он переживает также состояние абсолютной радости, экзальтации и свободы, как если бы он – лишь на секунду – прикоснулся или пережил нечто, что лишь изредка доступно вос­приятию. Нечто исключительное, нечто важное, впоследствии он расскажет мне, описывая свой опыт (показавшийся мне иным измерением Unheimliches), о предельной открытости, экс­татической открытости миру, предшествующей любой возможной его субъективации.

Фрагмент второй: «Закат летнего дня на пляже, – вспоминает рассказчик. – Я очень молод. Неожиданно ребята из моей ком­пании сильно отдаляются. Солнце – огромный красный шар – очень близко. Я внутри Солонца, не знаю, как долго, я – Солнце. Сложно опи­сать, что я чувствовал тогда. Абсолютную пол­ноту, ужасное беспокойство. Как будто я был у себя дома и в то же время – на другой планете. Потом всё снова вернулось на своё место».

И наконец, история, произошедшая на Акрополе. Факинелли предлагает нам изы­сканное, филологически тонкое прочтение череды событий, произошедших на Акрополе1. В своем прочтении он подвергает сомнению выводы мэтра. Известно, что Фрейд, в ком­пании своего младшего брата, в результате поездки, которую Факинелли назовёт выстра­данной, ступает, наконец, на землю Акрополя.

Тут он переживает «расстройство памяти», как гласит заглавие письма Ромену Роллану2, переживание, которое он сам называет в после­дующем письме Арнольду Цвейгу3, опытом «дереализации». Странность этого эпизода заключается в переживании нереальности и сопутствующих фразах, которые Фрейд затем дважды сформулировал и которые звучат приблизительно так: «Я на Акрополе? Невозможно…»; и затем: «Значит, Акрополь действительно существует».

Как известно, сам Фрейд проинтерпрети­ровал акропольский эпизод как тревогу, про­исходящую из преодоления отца: он добрался туда, куда его отец не смог. «Заключение не самое лучшее», – комментирует Факинелли4 и показывает, как на отцовскую фигуру падает тень материнской, даже не представленной, а воплощённой во Флиссе, его двойнике, его тайном спутнике5 – который на время поездки оказался утраченным – дружба с которым приносила «невероятную радость», была «без­мерной», с которым он пил «пунш из реки Леты».

И именно это чувство радости, это счастье, которое, согласно Факинелли, Фрейд испытал на Акрополе, – это чувство, связанное с «доисторическим желанием» – очевидно, желанием матери – то единственное, что, согласно тому же Фрейду, порождает радость и успокаивает ненасытный голод. Можно ска­зать, ненасыщаемый голод.

Фрейд, который утверждал, что он лишен «океанического чувства»6, что для него оно носит характер «интеллектуального умозрения»7, всё же вернётся к нему на закате своей жизни, исследуя то, что он, всё же, оказался способен испытать там, на Акрополе – то беспокойство, невыносимое проживание радости, настолько сильное, что оказалось способным поставить под угрозу чувство собственной идентичности и заставило его бояться поглощения океаном­матерью.

Фрейд «вдохнул, наконец, полной грудью дыхание океана»8, от которого ему не уда­лось защититься. Гипотеза, которая прозвучала бы, впрочем, романтически-наивной, если бы Факинелли не осознавал так ясно, что радость, поглощение океаном-матерью, находятся по ту сторону удовольствия, там, где напряжение падает до нуля и где правит Танатос.

Это невы­носимое переживание радости находится в столь опасной близости от страха несуществования, уничтожения, оно находится именно на той территории психического, которую исследовал Факинелли, между жизнью и смертью, между избыточной радостью и полным исчезнове­нием. Радость и ужас – состояния, производящие эффект тревоги, жуткого (Unheimlichkeit) – дру­гого чувства, к которому Фрейд, по его при­знанию, был «глух» и которое он исследовал в одноименном тексте, сложном и темном, где он касается той «запретной зоны», которую Факинелли усмотрел в акропольском эпизоде.

Территория психики, которую Факинелли отважился исследовать на страницах «Экстатического разума» (La mente estatica), в особенности, на последних страницах, пред­ставляется тонким хребтом, за которым слышен гул влечения смерти, повторения, ностальгии и желания прежнего единения, восстановления мифического состояния утраченного единства. Здесь, на территории, которая, кажется, еще не до конца исследована, открывается опыт эк-стаза, нацеленный не на поглощение единством, но на обрыв цепи повторения и встречу с реальным.

Здесь – важное различие, которое, как мне кажется, присутствует в последних текстах Факинелли, в том его наследии – пророче­ском и несвоевременном9, пользуясь словами Ницше, – которое, конечно, ещё предстоит осмыслить, но о котором, мне кажется, я уже могу кое-что сказать. Ставка Факинелли заклю­чается в отказе преследовать этот последний рубеж, недостижимый и вечно отложенный, который постоянно нас сдерживает, этот фан­тазм воссоединения с das Ding, с первичной матерью, с объектом, который всегда ищут, но который изначально утрачен.

И, кроме того, эта ставка заключается также и в отказе от перспективы мучительного и непристойного наслаждения, обитающего там. Факинелли пишет: «есть тревога помимо тревоги, приво­дящей к ужасу уничтожения: и просто радость, помимо наслаждения (курсив мой – К. Ч.)». В этой перспективе, экстаз – это радикальная открытость10 другому: говоря на языке психо­анализа – бессознательному, говоря на языке Факинелли – «незваному гостю». Выход из себя предполагает нечто иное, нежели попадание в воображаемую ловушку фантазма непосред­ственной связи, возвращения в изначальное состояние утраченного единства, утоляющего любую ностальгию, любое беспокойство.

Он предполагает экстатическую открытость именно за счет дистанции, отделения, через окончательное разъединение. Он отказыва­ется от той модели, согласно которой имеются две изначальные половины, погибающие друг без друга, беспрестанно пытающиеся объеди­ниться, модели, представленной Аристофаном в «Пире», на которого Фрейд открыто ссыла­ется в «По ту сторону принципа удовольствия» для того, чтобы проиллюстрировать противо­стояние Эроса и Танатоса и – тревожный пара­докс – их слияние в едином влечении, стремя­щимся к единению и обладающим свойствами Танатоса даже в любви. Даже любовная связь, в своём стремлении к единению, приобретает регрессивную, повторяющуюся форму. Впрочем, напоминает нам Фрейд, путь живой материи –

это движение навстречу смерти, в которое Эрос не вносит «существенного отклонения»11. «Мы не должны больше брать в расчёт загадочную склонность организма восставать против всего и вся, – говорит Фрейд, – …организм лишь хочет умереть в своей манере». Что же есть здесь тогда и от Эроса, от этого жизненного толчка к эволюции, к движению? Фрейд под­чёркивал хрупкость Эроса, происходящую как от его подчинения другому, истинному вле­чению, так и от его зависимости от «внешних факторов», – о чем говорил уже Ференци.

В этом хрупком упорстве Эроса, мне кажется, можно найти отсылку к экстазу, к выходу из себя, к возможности создать связь, в которой происходит встреча с другим в его способности вызывать тревогу, в его ина­кости – или в его вторжении, говоря словами Нанси, – к крайней форме близости, не пред­полагающей унификации с её подводными камнями, но только открытость. Мысль ради­кально светского характера, в её отказе от воссоединения с утраченным единством, при­нятие существенности встречи с другим.

Отказ от иллюзии завершенности в пользу ограни­ченности, неполноты, что, однако, не подраз­умевает покорности и драматизма, но, скорее, радость, даже избыток радости. Речь не идёт, очевидно, о доступе – немыслимом, впрочем, – к утраченному объекту, о возвращении в рай, но, в каком-то смысле, об обратном, об открытости, дающей возможность достигнуть реального в анализе, и не только в анализе, что позволит разбить цепь повторения. Это, безус­ловно, далеко от тех поверхностных прочтений, которые приписывают Факинелли стремление к своего рода – инцестуозному – возвращению к природе. Нет ничего более «ненатурального», чем этот отказ от наслаждения Танатоса, от воз­вращения к единству, которое даже в любви препятствует выходу за свои пределы.

Не то чтобы Факинелли не был соблазнён влечением, толкающим к единению, к безгра­ничному. Чтобы понять, что это не так, доста­точно настроиться на его письмо, начиная с «Клаустрофилии», где предостережение, касающееся регрессивных тенденций анали­тической установки, выходит за границы про­стого технического указания, и заканчивая «Экстатическим разумом». Ясное, тонкое, как лезвие, и всё же тронутое ностальгиче­ской нежностью, местами – блаженством того же «дыхания океана», письмо.

Именно туда и нужно стремиться, в окрестности Танатоса, чтобы открыться экстазу. Чтобы разорвать цепи повторения, нужно добраться до его сердцевины – это, кажется, имел в виду Факинелли, – туда, где сильнее всего побуж­дение к слиянию, к полноте бытия, переполнен­ности, «плотности»12, туда, где сильнее всего слышен зов того наслаждения, которое рож­дается как единственное истинное влечение13, подобного которому нет14.

В этой предельной точке, непременно вблизи от зова изначальной матери, реальное – как свидетельствуют три изложенных эпизода – запечатлено на мгно­вение как с его пугающей стороны, в его абсо­лютной чуждости, инаковости (unheimlich), так и с другой, оставленной без внимания, где оно предстает безупречно чистым и радостным, предшествующим любой попытке его приру­чения. Связь этого движения в ничто с чув­ством ужаса разной степени интенсивности неизбежна, пишет Факинелли, и поэтому «многие, большинство, отступают, прекращают движение, и мало кто действительно знает о вторжении избыточной радости»15.

В месте предельной пассивности возможно использовать предельную рецептивную вос­приимчивость – я говорю рецептивную, потому что здесь нет ничего «экстрасенсорного», на чём настаивает Факинелли, – позволить слу­читься «бунту восприятия», предшествующему всему, что может быть сказано. Это другое воз­можное прочтение Unheimlich, та открытость новому, которая предвещает появление чего-то радикально иного – что, конечно, напоминает Другого, первого и незаменимого, – жуткого и чуждого, неприручаемого, если это действи­тельно иное.

Отсюда абсолютная явленность психического и телесного, которые исследуют свои крайние пределы в дискретности, а не в непрерывности, в ограниченности, а не в целостности, избавившись от иллюзии пере­хода за предел, слияния, взаимопроникновения, смешения, пожирания (вспоминается эпизод у Сартра о Гуссерле и интенциональности), как свидетельствуют три изложенных эпизода. На кону – не нахождение себя, обретение равного, воображаемого двойника, но иного, беско­нечно опрокидывающего нас, по-настоящему «нежданного гостя».

«Любовь – это прикосновение открытого», – пишет Нанси. Следовательно, и любовь в переносе, там, где экстатическое возобнов­ление разыгрывает возможность разбить цепь повторений. Здесь Факинелли, принимая выход из себя как техническую и утончённую этическую позицию, предлагает действие, выходящее далеко за пределы той десубъек­тивации, которая требуется от выполняющего свою работу аналитика.

Речь идёт об отказе от собственной идентичности, «хорошо очер­ченной, плотной» (как это двусмысленно звучит для психоаналитического уха), от «угрюмого леса защит» в пользу состояния беспомощ­ности, пористой проницаемости другим, через постоянное и глубокое упражнение в активной пассивизации, не ожидающей спонтанных и эпизодических «событий». Факинелли: «Психоанализ, после устроенного им вначале мятежа, сейчас защищается, контролирует, отстраняет». Он же желал ему иной судьбы: «позволить прийти воде, позволить ей уйти, погрузиться в неё, плыть в её потоке».

Такое действие принятия, необходимой пассиви­зации, способность к феминизации – следует логике, во всём отличной от логики защища­ющейся вирильности, фалличности. Речь не идёт об осушении Зюльдерзее, но, напротив, о наводнении, принятии его волн, как прини­мают дар от внутреннего гостя (для Фрейда гостем было само бессознательное). Те же волны с пляжа городка Сан-Лоренцо, без «напряжённого ожидания, без страха. Только с восхищением». «Нужно стать женщиной», – пишет Факинелли, вновь направляя, пусть и неявно, на тот утёс, который Фрейд воздвиг как предел, как стену, о которую любой психо­анализ обречён расколоться16.

Факинелли стре­мится пойти дальше, и в этом он кажется ближе к Лакану и к тому, что ему кажется заверше­нием анализа не только для психоаналитика: он отказывается от фаллической нагружен­ности и от иллюзии господства, которой она представляется. Подобный путь пролегает через утрату смысла и переживание бессилия – Hilflosigkeit – путь, который нелегко пройти. Активная пассивность тогда – это страдание, по сравнению с господством.

Факинелли считает нужным использовать повторение (которое в ходе анализа принимает предельную, я бы даже сказала – галлюцинаторную форму, в котором прошлое оказывается снова здесь, между нами, сейчас) для того, чтобы идти вперед, чтобы в анализе действительно произошло что-то, что разрушило бы эту цепь. Экстаз, как мистика в смысле Майстера Экхарта, означает создание пустоты, ничто, означает возможность экс­татически открыться, опускаться на дно без дна и без основания, и, с одной стороны, стать единым с богом, с другой – столкнуться с его абсолютной инаковостью.

Фрейд только слегка коснулся экстаза, из субъекта-испытывающего он снова с пораз­ительной быстротой укрепился в позиции субъекта-знающего. Для Фрейда любовь – это нарциссизм или повторение: «любовь – это ностальгия». Лакан пошёл намного дальше, он был рано соблазнён das Ding и ни с чем не сравнимым наслаждением, которое она обещает; в седьмом семинаре, кажется, дей­ствительно присутствует идея das Ding как первородной единицы, над которой произво­дится операция вычитания. Потом, задавшись вопросом о любви, он приходит к заключению, что «сексуальных отношений не существует», и что это отсутствие может обойти любовь.

Секс и любовь разделены, то есть, от чего-то нужно отказаться. Если нет Единого, есть стена. То есть, Лакан не отказался от логики Единого? Нет отношений, потому что мы не можем быть Одним? Невозможность вывести из Другого Единицу раскрывает, по всей види­мости, то, что фантазм единства ещё жив и активен. «Единица невозможна, потому что мы никогда не были одни», – с кажущейся наи­вностью возражает ему Нанси.

Тем не менее, Лакан в семинаре «Ещё» безвозвратно раска­лывает изначальный миф, известное и непра­вильно понятое выказывание «сексуальных отношений не существует» отсылает к асим­метрии не-зеркальных отношений. Между одним и другим нет возможности единения, есть – стена. Факинелли движется ещё дальше и делает ставку на решительный и лишенный ностальгии отказ от мифа о единстве и от наслаждения, которое его поддерживает, на разрыв, приостанавливающий повторение, и предлагает новую этическую позицию.

 

 

  • 1 Fachinelli E. (1989) La mente estatica. Milano, Adelphi.

 

 

 

 

  • 2 Freud S. (1936a) Un disturbo della memoria sull’Acropoli: lettera aperta a Romain Rolland. OSF 11.

 

 

 

 

  • 3 Freud S. Zweig A. (1927-1939) Lettere sullo sfondo di una tragedia, a cura di David Meghnagi, Venezia, Marsilio, 2000. Ed. originale: The Letters of Sigmund Freud and Arnold Zweig. Paterson and Verlag, 1968.

 

 

 

 

  • 4 Fachinelli E. (1989) La mente estatica. P.139.

 

 

 

 

  • 5 Ibid. P. 153.

 

 

 

 

  • 6 Freud S. (1929) Il disagio della civilta. OSF 10.

 

 

 

 

  • 7 Ibid.

 

 

 

 

  • 8 Fachinelli E. (1989) La mente estatica. P. 139.

 

 

 

 

  • 9 Термин «несвоевременный» был использован Пьером Альдо Роватти в отношении Факинелли в докладе на конференции «Век психоанализа. Эльвио Факинелли и загадка сфинкса».

 

 

 

 

  • 10 Нанси Ж.-Л. Corpus. Ad Marginern, Москва, 1999.

 

 

 

 

  • 11 Фрейд З. По ту сторону принципа удовольствия.

 

 

 

 

  • 12 Нанси Ж.-Л. Corpus.

 

 

 

 

  • 13 Фрейд З. По ту сторону принципа удовольствия.

 

 

 

 

  • 14 Lacan J (1938) I complessi familiari, Torino, Einaudi, 2005.

 

 

 

 

  • 15 Fachinelli E. (1989) La mente estatica. Pp. 29-30.

 

 

 

 

  • 16 Фрейд З. (1937) Анализ конечный и бесконечный.

 

 

1 —

5124

Автор